Глава 24. Чай и правда
Машинально вел машину по незнакомым улицам. Турбо молчал, уставившись в окно. Давление в салоне было таким плотным, что можно было резать ножом. Он думал, что мы едем на вокзал. Что все кончено.
Но я свернул в какой-то двор, заглушил двигатель у пятиэтажной хрущевки.
— Зайдем к Тане, — сказал я, избегая его взгляда. — Попрощаемся. Она ведь помогала... её бабушке.
Он ничего не ответил, просто вышел из машины и поплелся за мной. Его покорность была хуже любого протеста.
Таня открыла дверь почти сразу, будто ждала нас. Лицо у нее было осунувшимся, под глазами — темные круги. Она молча кивнула нам, пропуская в небольшую, скромно обставленную квартиру.
— Привет, — тихо сказала она Турбо.
Он лишь кивнул в ответ, его взгляд скользнул по ней и уставился в пол.
— Садитесь на кухню, чай поставлю, — предложила Таня, и голос ее дрогнул.
Мы прошли на крохотную кухню, уставились в разные углы. Из соседней комнаты донесся тихий, едва слышный звук — не плач, а скорее похожее на писк мыши кряхтение. Турбо не обратил внимания. Я сглотнул и сел на стул, чувствуя, как под ним подкашиваются ноги.
Таня поставила на стол чайник, три простых кружки. Руки ее слегка тряслись. Она села напротив нас, обняла себя за плечи.
— Валера... — начала она, и он медленно поднял на нее глаза. — Мне есть... что тебе сказать.
Он смотрел на нее безразлично, будто ожидая очередной пустой фразы соболезнования.
— Мелисса... она умерла не просто так, — Таня сделала глубокий вдох, собираясь с силами. — Она... она родила тебе дочь. Вчера.
Воздух на кухне застыл. Турбо замер, его глаза расширились, в них медленно, как лава, поднималось непонимание, отрицание.
— Что? — это был даже не вопрос, а выдох, полный недоумения.
— Девочка. Твоя дочь. Она жива. Она спит в соседней комнате.
Турбо резко встал, стул с грохотом упал назад.
— Ты... что ты несешь? Какая дочь? — его голос сорвался на крик. Он посмотрел на меня, и в его взгляде был дикий, животный вопрос. — Зима?!
Я молчал, не в силах вымолвить ни слова. Мое молчание было ответом.
— Мы скрывали это от тебя, — тихо, но четко продолжала Таня. — Мелисса просила. Она боялась, что ты все бросишь, сорвешься... или возненавидишь ее за то, что связала тебя по рукам. А когда она... когда ее не стало... мы не знали, как сказать. Боялись, что ты не выдержишь.
Турбо стоял, тяжело дыша, его взгляд метался между мной и Таней, пытаясь осознать чудовищный масштаб лжи.
— Вы... вы все это время... — он не мог подобрать слов. — А на кладбище... ты сказал...
— Я солгал, — хрипло выдохнул я. — Ребенок жив. Я не мог... я не знал, как тебе это сказать там.
Он отшатнулся от нас, будто мы были прокаженными. Лицо его исказила гримаса боли и предательства.
— Вы оба... Вы знали! И молчали! Пока я... — он не договорил, сжав виски пальцами. — Где она? — вдруг вырвалось у него сдавленно. — Где моя дочь?
Таня молча встала и вышла из кухни. Через мгновение она вернулась. На руках у нее, закутанная в белое одеяльце, спала крошечная девочка. Личико было сморщенным, красным, с темным пушком на голове.
Турбо замер, глядя на ребенка. Весь его гнев, вся ярость куда-то ушли, сменившись шоком и каким-то первобытным страхом. Он медленно, будто боясь спугнуть, сделал шаг вперед.
— Можно... — он не закончил, но Таня поняла. Она осторожно протянула ему сверток.
Он взял дочь на руки так неловко, так боязливо, как будто держал хрустальную вазу. Его огромные, привыкшие к гирям и кулакам руки, казалось, совсем не знали, что делать с этой хрупкой ношей. Он смотрел на маленькое личико, и по его щеке, наконец, скатилась первая, единственная слеза. Она упала на одеяльце, оставив темное пятно.
— Она вся в тебя, — тихо прошептала Таня. — Глаза... такие же серьезные.
Он не ответил. Просто стоял, качал на руках свою дочь, свою самую большую тайну, свое самое страшное горе и свое единственное спасение. А мы с Таней сидели за столом и молча смотрели на него, понимая, что для Турбо только что закончилась одна жизнь и началась другая. Совершенно неожиданная, пугающая и, возможно, единственная, ради которой теперь имело смысл дышать.