Глава 21. Разговор в ночи
Телефонный звонок вломился в ночь с четвертого на пятое мая, как незваный гость, несущий дурные вести. Я спал чутко, вскочил с кровати с одним лишь ощущением ледяного ужаса в груди. Трубка была холодной, как смерть.
— Алло? — мой голос прозвучал сипло от сна.
Сначала — лишь шум, помехи, и чье-то прерывистое, тяжелое дыхание. Потом тихий, срывающийся голос, который я с трудом узнал:
— Вахит... это Таня...
— Таня? Что случилось? — я тут же сел на тахту, сердце заколотилось где-то в горле. — Ты где? С тобой все в порядке?
— Я... я в больнице, — она всхлипнула, и этот звук пронзил меня насквозь. — Мелисса... она родила. Сегодня ночью.
Я стиснул трубку, пытаясь осознать.
— И... как? Все хорошо?
— Девочка... — голос Тани снова дрогнул, и я понял все. Все самое страшное. — Девочка жива. А Мелисса... Вахит, ее нет. Роды были очень тяжелые... что-то оторвалось... они не смогли остановить кровь. Спасли только малышку.
Тишина в комнате стала абсолютной, давящей. Я не мог выдохнуть. Не мог впустить в себя эту новость. Мелисса. Та самая, с ее прямым взглядом и несгибаемой волей. Ее не стало. Осталась лишь хрупкая, чужая жизнь, висящая на волоске.
— Как... девочка? — прошептал я, чувствуя, как немеют пальцы.
— Маленькая. Очень. Говорят, недоношенная. Но дышит сама. — Таня сглотнула слезы, и в ее голосе послышалась та самая сталь, что была в Мелиссе. — Она сейчас в кювезе. Я здесь, с ней.
«Я здесь, с ней». Эти слова значили больше, чем просто констатация факта. Они значили, что Таня теперь — единственный щит между этим ребенком и безжалостным миром.
— Таня... — я попытался собраться с мыслями, но они разбегались, как испуганные тараканы. — Что... что нам делать?
— Я не знаю! — вырвалось у нее, и снова послышались рыдания. — Я не знаю, Вахит! Она такая крошечная... а ее мамы нет... И он... он ничего не знает!
Имя Турбо прозвучало между нами как призрак. Он спал сейчас, не подозревая, что стал отцом. И что мать его ребенка мертва.
— Не говорить, — хрипло сказал я, и это было не решение, а животный инстинкт. — Никогда. Ты слышишь? Он не должен узнать.
— А как же жить с этим? — прошептала она в ответ. — Как смотреть ему в глаза?
— Не знаю, — честно признался я. Камень на душе становился все тяжелее. — Сейчас... сейчас просто будь с ней. Держись. Я... я все улажу здесь. Деньги вышлю. Все, что нужно.
— Хорошо, — она выдохнула, и в трубке послышался чей-то окрик на фоне. — Мне надо... меня зовут к врачу.
— Позвони, как будет что-то новое.
— Позвоню.
Щелчок. Гудки. Я сидел в полной темноте, сжимая в руке безжизненную трубку. За окном начинал брезжить рассвет. Пятое мая. Дата, которая теперь навсегда будет отмечена в моей памяти как день смерти и день рождения. День, когда в мире стало на одного человека меньше и на одного — больше. И эти двое были неразрывно связаны с нами невидимой нитью горя, лжи и долга.
Я не думал о будущем. Не решал, что делать. Мир сузился до одного-единственного осознания: где-то в питерской больнице плакала девочка с его кровью. И мы должны были сделать все, чтобы ее отец никогда об этом не узнал. Ценой чего бы то ни стало.