Глава 20. Две линии
Жизнь разделилась на две параллельные реальности.
В одной, казанской, все шло своим чередом. Зима медленно отступала, уступая место хмурому, промозглому апрелю. Снег превратился в грязную кашу, обнажив прошлогодний мусор и увядшую траву. Турбо все так же держал наш район в ежовой рукавице. Он стал еще более замкнутым, но в его молчании теперь была не боль, а какая-то сосредоточенная, мрачная решимость. Он был как скала, о которую разбивались все волны.
Я жил в ожидании вестей. Каждый звонок заставлял вздрагивать. Таня звонила редко, с уличных автоматов, голос ее был всегда взволнованным и приглушенным.
«Все хорошо, Вахит. Держимся. Бабушке... пока не лучше, но и не хуже». Это был наш код. «Не хуже» означало, что у Мелиссы и ребенка все стабильно. Срок был уже большой, почти восемь месяцев. Опасный период. Каждый день я просыпался с камнем в груди.
Из обрывков фраз я складывал картину. Они сняли маленькую комнату в коммуналке на окраине Питера. Таня устроилась на швейную фабрику. Мелисса продолжала учебу, скрывая живот под просторной одеждой. Таня говорила, что Мелисса была тверда, как кремень, но по ночам, когда думала, что та спит, плакала в подушку. От мыслей о предстоящих родах ее бросало в дрожь.
В нашей, казанской реальности, мы придумали Турбо историю. Что Таня задержалась, потому что бабушке стало хуже, нужен постоянный уход. Он кивал, погруженный в свои мысли. Иногда спрашивал:
«А твоя-то не передумает там? В Питере парней, поди, больше. И жизнь интереснее».
«Не передумает», — отвечал я с уверенностью, которой был на самом деле лишен. Каждый такой вопрос отзывался в душе новой тревогой. А вдруг? Вдруг она не выдержит этой ноши? Вдруг сбежит?
Как-то раз в подвале, когда мы остались вдвоем, Турбо неожиданно сказал, глядя на запотевшее от апрельского дождя окошко:
— Скучно тут без твоей Танюшки. Она хоть оживляла обстановку.
Я посмотрел на него. Он сидел, сгорбившись, и в его профиле было столько тоски, что мне снова стало не по себе. Он скучал по простому, человеческому теплу, которое принесла с собой Таня. И я не мог ему ничего сказать.
— Скоро вернется, — буркнул я, отворачиваясь.
Апрельские дожди лили без перерыва. В Питере, наверное, было так же сыро и холодно. Я представлял их — двух девушек в чужом городе, одну с огромной тайной под сердцем, другую — с огромным сердцем, взявшим на себя чужую боль. И я сидел здесь, в своем подвале, и был бессилен что-либо изменить.
Оставалось только ждать. И надеяться, что хрупкая нить, связавшая наши две реальности, не порвется под тяжестью обмана и страха.