Глава 11. Исповедь в темноте
Мы были в подвале, глубокой ночью. Все уже разошлись. Даже Пальто, задержавшийся для подсчета дневной выручки, ушел к себе. Горела одна тусклая лампочка в «кабинете», отбрасывая на стены наши огромные, искаженные тени.
Турбо не спал. Он сидел на диване, раскачивая в руках почти полную бутылку портвейна «777». Он уже был изрядно на взводе, но не агрессивный, а подавленный, ушедший в себя.
— Сегодня три недели, как ее поезд ушел, — хрипло произнес он, не глядя на меня.
Я кивнул, сжимая в руке стакан с недопитым чаем. Я считал те же дни.
— Я все думаю... — он сделал большой глоток из горлышка, поморщился. — Что бы было, если бы я тогда, в гараже... сказал «да».
— Не надо, Валер, — тихо сказал я. — Не копайся. Прошлого не вернешь.
— А я и не хочу возвращать, — он горько усмехнулся. — Я хочу понять. Почему она... почему она тогда, в последнюю ночь... — он замолчал, сжав бутылку так, что стекло затрещало.
Я замер. Похолодели пальцы. Я чувствовал, что он подбирается к чему-то такому, о чем молчал все эти недели. К самой сути своей боли.
— Мы были у нее дома. Родители уехали, — он начал рассказывать, уставившись в пыльный пол. Голос был низким, приглушенным, будто он боялся, что его услышат стены. — Говорили обо всем. О Питере, о будущем... О нас. А потом... она посмотрела на меня и сказала: «Я не хочу, чтобы ты помнил меня только разговорами»».
Он поднял на меня глаза. В них была мука и какая-то дикая, невыносимая нежность.
— Она отдала мне себя, Зима. Всю. Понимаешь? Свою... невинность.
От этих слов у меня перехватило дыхание. Я представил эту картину. Ее, такую гордую и чистую. И его, такого огромного и неуклюжего в своей любви. Это был не просто секс. Это был дар. Последнее, что она могла ему дать. Прощальный, самый дорогой подарок.
— И я взял, — прошептал он, и голос его сорвался. — Я взял этот подарок. А наутро... наутро я сказал, что не поеду. Что не могу бронить вас. Смотрел, как в ее глазах гаснет последняя надежда. Как будто я взял самое дорогое, что у нее было, и... растоптал.
Он с силой поставил бутылку на стол, вино расплескалось.
— Я самый последний подлец, Зима. Я воспользовался ее чувствами. Я взял все, а ничего не отдал взамен. Я разрушил ее. Дважды. Сначала душу, потом... потом все остальное.
Он снова схватился за бутылку, руки его тряслись. Я видел, как по его щеке, упрямо, против воли, скатилась солидная, тяжелая слеза. Он смахнул ее с яростью, словно это была не слеза, а кровь из свежей раны.
— Она отдала тебе это не в обмен на твой отъезд, — тихо, но четко сказал я. Мне нужно было пробиться через его саморазрушение. — Она отдала это потому, что любила. Потому что хотела, чтобы ты запомнил ее такой. Не какую-то там девственницу, а как женщину, которая тебя любила. Это был ее выбор. Ее прощание.
Он смотрел на меня, и в его мокрых глазах читалось отчаяние.
— А я? Что я ей оставил? Шрам? Воспоминание о трусе?
— Ты оставил ей честность! — мой голос прозвучал громче, чем я планировал. — Ты не стал лгать до конца! Ты не поехал с ней, ненавидя нас и скуля о своей несчастной доле! Ты остался, потому что не смог по-другому! Да, ей больно. И тебе — адская боль. Но это честная боль! А то, что было между вами в ту ночь... это была любовь, Валер! Настоящая! И она у нее теперь есть. Навсегда. И у тебя.
Он снова опустил голову, тяжело дыша. Плечи его тряслись. Я подошел, сел рядом, положил руку ему на загривок. Он не отстранился.
— Ты не подлец, — сказал я твердо. — Ты просто человек. А люди... они иногда ломаются. И не могут сделать так, как надо. Они делают так, как могут.
Мы сидели так в темноте, в полной тишине, нарушаемой лишь его прерывистым дыханием. Бутылка с портвейном стояла на столе, забытая. Ее дешевый дурман не мог затмить ту горечь, что разлилась в нем.
Исповедь не исцелила его. Рана была слишком глубока. Но камень с души, хоть маленький, но сдвинулся. Он выложил мне самое сокровенное, самое больное. И я принял это. Не осудил. Не посмеялся. Просто принял.
Братство — это не только вместе пить и драться. Это и вместе молча сидеть в темноте, когда у твоего друга на душе — выжженная земля. И знать, что ты не сможешь эту землю засеять заново. Но ты будешь рядом, пока он сам не найдет в себе силы взять в руки плуг.