Глава 7. Гараж
Он ушел утром. Сказал, что надо проведать точку на рынке. Солгал он коряво, глаза в пол. Я видел, как он прячет в карман ключ от дядиного гаража. Видел, как нервно поправляет куртку, скрывающую повязку на боку.
Я сидел в подвале, на том самом диване, где он недавно лежал с температурой и бредом, и слушал, как его шаги затихают на лестнице. Пальто что-то тихо наигрывал на аккордеоне — грустную, заунывную мелодию, которая впивалась в душу, как иголки. Маратка молча чистил картошку, изредка покосившись на меня. Все всё понимали. Никто не проронил ни слова.
Время в подвале словно застыло. Мы были похожи на моряков, оставшихся на тонущем корабле, в то время как капитан уплывал на последней шлюпке. Я чувствовал себя предателем. Это я дал ей адрес. Это я устроил эту встречу. Я собственными руками вытолкнул его на этот выбор.
Прошел час. Два. Каждая минута была пыткой. Я представлял себе этот гараж. Пахнущий бензином и остывшим металлом. Полутьму. И их. Двух людей из разных вселенных, пытающихся найти общий язык.
Что она ему говорила? Что рисовала радужные картины Питера, учебы, светлой жизни? Умоляла? Требовала? А он? Он стоял, сгорбившись, и молчал, как молчал со мной? Или нашел в себе слова? Слова прощания?
Я вскочил с дивана и начал метаться по подвалу, как тигр в клетке. Подошел к стойке, сжал холодный гриф штанги. Вспомнил, как он ее выжимал, мышцы играли, лицо было сосредоточено и спокойно. Здесь он был королем. Здесь он был сильным. А там, в гараже, он был всего лишь растерянным парнем с окровавленным боком и разорванной душой.
— Сядь, Зима, — тихо сказал Пальто, не прекращая играть. — Не поможет.
— А что поможет? — вырвалось у меня. — Сидеть сложа руки?
— Иногда — да, — его пальцы вывели грустный аккорд. — Иногда нужно просто подождать. И принять.
Принять. Словно это просто. Принять, что твой брат, часть тебя самого, может просто взять и уйти. Стать чужим.
Дверь скрипнула. Мы все вздрогнули, как на пожаре. В подвал вошел Турбо.
Он был один. Шаг у него был тяжелым, уставшим. Лицо — серым, осунувшимся. Он прошел через спортзал, не глядя ни на кого, и направился прямиком в «кабинет». Дверь за ним не закрылась.
Я встал и пошел за ним. Сердце колотилось где-то в горле.
Он сидел на диване, локти на коленях, лицо спрятано в ладонях. Возле него на полу лежал тот самый ключ от гаража.
— Валер? — тихо позвал я.
Он медленно поднял голову. Глаза были красными, но слез не было. Была пустота. Та самая, что остается после самого тяжелого боя.
— Она уезжает, — хрипло сказал он. — Одна. В Питер. Через три дня.
Я замер, не понимая.
— А ты?
Он горько усмехнулся, и этот звук был страшнее любого крика.
— А я... я остаюсь. Сказал, что не могу вас бронить. Что здесь моя жизнь. Мои братья.
От этих слов по телу разлилось странное, горькое облегчение. Он оставался. Он выбрал нас. Но глядя на его лицо, на сломанную осанку, я понимал — это была не победа. Это было поражение. Он потерял ее. И часть себя вместе с ней.
— Она сказала, что я трус, — прошептал он, глядя в пустоту. — Что я боюсь начать все с нуля. Что прячусь за ваши спины. И... она права.
— Она не права! — резко сказал я, садясь рядом. — Ты не прячешься. Ты остаешься! Потому что здесь твоя ответственность! Здесь твои люди! Это не трусость, Валер! Это долг!
Он посмотрел на меня, и в его взгляде было столько боли, что я смолк.
— А что такое смелость, Зима? — спросил он просто. — Убежать от себя старого? Или остаться им навсегда? Я не знаю ответа.
Он снова опустил голову на руки. Я сидел рядом, плечом к плечу с ним, и не находил слов утешения. Потому что никакие слова не могли залатать ту дыру, что образовалась у него в груди.
Он оставался. Но той прежней, железной уверенности, что держала на плаву и его, и всех нас, больше не было. Ее увозила с собой в Питер девушка по имени Мята. И мы, его братья, сидели с ним в подвале, проигравшие в выигранной битве, понимая, что ничего уже не будет по-старому. Никогда.