Глава 9. Откровение
Мы шли через спящий район, не в сторону подвала, а куда-то в сторону гаражей, к старому пустырю, где в детстве гоняли в футбол. Никто не предложил, просто оба пошли одной дорогой. Нам нужно было пространство, воздух, чтобы слова не упирались в низкие потолки подвала.
Он шел молча, засунув руки в карманы куртки, воротник поднят. Я — рядом, чувствуя камень на душе. Дискотека осталась позади оглушительным эхом, а в ушах все еще звенела та тишина, что была между ними во время танца.
Мы вышли на пустырь. Луна, бледная и холодная, освещала ржавые каркасы машин, кучи кирпича. Здесь было наше старое королевство.
Турбо остановился, достал пачку «Беломора». Предложил мне. Я взял. Зажигалка чиркнула, на мгновение осветив его лицо — осунувшееся, с темными кругами под глазами.
— Спасибо, — хрипло сказал он, делая первую затяжку. — Что позвонил ей тогда.
Я кивнул, не зная, что ответить. Мы курили молча, смотря на призрачные очертания гаражей в лунном свете.
— Она сказала, что я поступлю правильно, какой бы выбор ни сделал, — вдруг начал он, не глядя на меня. Голос был тихим, ровным, будто он рассказывал чужую историю. — Что она не будет меня ненавидеть, если я останусь. И не будет ждать, если уеду.
— Жестко, — выдохнул я.
— Честно, — поправил он. — Она всегда была честной. В этом ее сила. Она никогда не врала. Ни себе, ни мне. — Он помолчал, снова затянулся. — А мы с тобой, Зима, мы ведь все время врем. Себе в первую очередь.
— О чем это я? — я почувствовал, как внутри закипает знакомая злость.
— О том, что мы крутые. Что мы здесь хозяева жизни. Что наши законы — правильные. Что мы братья навек. — Он повернулся ко мне, и в его глазах в лунном свете читалась бездонная усталость. — Но это все — сказки для пацанов вроде Маратки. Мы с тобой знаем правду. Мы — банда. Мы — отбросы, которые держат кусок дерьма только потому, что других кусков для нас нет. И братство наше... оно держится на страхе и на крови. Не на той, что в жилах, а на той, что мы проливаем.
От его слов стало холодно, холоднее, чем от ночного ветра.
— Так что ли, по-твоему? — голос мой сорвался на хрип. — Все, что было — ложь? Я для тебя не брат? А Вова? А Пальто?
— Брат! — он резко шагнул ко мне, и его лицо исказила боль. — Ты — мой брат! Понимаешь? Ближе брата! И именно поэтому мне так... так стыдно!
— Перед кем? Перед ней? — я тоже повысил голос.
— Перед тобой! — выкрикнул он, и эхо понеслось по пустырю. — Потому что я хотел уйти! Потому что я до сих пор хочу! Потому что я смотрю на эти гаражи, на этот пустырь, на наш подвал, и я не вижу будущего! Я вижу один день, за которым другой такой же! А там, с ней... я видел свет, Зима! Понимаешь? Я, как последнее дерьмо, потянулся к этому свету! И предал все, во что мы с тобой верили!
Он стоял, тяжело дыша, его плечи вздымались. Я смотрел на него и впервые за все время видел его не Турбо, не лидера, не железного человека. Я видел Валерку. Своего друга. Запутавшегося, испуганного, разрывающегося между долгом и мечтой.
Злость во мне угасла, оставив после себя только щемящую жалость и боль.
— Ты ничего не предал, — тихо сказал я. — Хотеть другой жизни — не предательство.
— А что тогда? — он смотрел на меня с отчаянием.
— Это по-человечески, — выдохнул я. — Мы же с тобой люди, блять. Не железные болванки в подвале.
Он медленно опустился на ржавый бампер старой «Волги», снова спрятал лицо в ладонях.
— Я не знаю, кто я теперь, Зима. Тот, кем был, — сломался. Тот, кем хотел стать, — не получился. Я подвел ее. Подвел вас. Подвел себя.
Я сел рядом с ним. Хрустнуло железное сиденье.
— Слушай меня, Валера. Ты никого не подвел. Ты сделал выбор. Ты остался с нами. Не потому что трус. А потому что не смог нас бросить. Потому что ты — наш. И мы — твои. Все остальное... пройдет. Боль утихнет.
— А пустота? — он поднял на меня глаза, и в них было столько тоски, что мне захотелось выть. — Она останется?
— Не знаю, — честно ответил я. — Наверное. Но мы ее заполним. Чем-нибудь. Как-нибудь. Вместе.
Мы снова замолчали. Где-то вдади лаяла собака. Было холодно, неудобно, но мы сидели рядом, два брата на ржавом бампере, посреди ночного пустыря. Не было ни победителей, ни побежденных. Была только правда. Горькая, неудобная, колючая.
— Спасибо, что не дал мне тогда уйти, — прошептал он, ломая тишину.
— Дурак, — я с силой ткнул его плечом. — Кому ты тут тогда гири будешь подавать? Маратке?
Он хрипло рассмеялся, и в этом смехе было что-то от стального Турбо, но с новой, горькой ноткой.
— Пойдем, замерз уже.
— Пойдем.
Мы поднялись и пошли обратно, к нашему подвалу, к нашему миру. Он был другим. И мы были другими. Но мы шли вместе. И в этом, наверное, и заключалось наше братство. Не в том, чтобы быть всегда сильными и правыми. А в том, чтобы идти рядом, даже когда темно, холодно и не знаешь, куда идешь. Просто потому, что друг без друга — совсем никак.