Глава 5. Братья
Турбо отлеживался на диване в «кабинете». Рана затягивалась, но шрам на нем был не только физический. Он стал молчаливым, ушел в себя. Вова Адидас, мстя за него, устроил на «Восточном» такую кадриль, что те надолго забыли дорогу к порту. Но победа не радовала.
Я дежурил у Турбо, приносил еду, помогал перевязывать. Разговоры не клеились. Он отвечал односложно, а чаще просто лежал, глядя в потолок, заложив руки за голову. Я видел, что он не здесь. Его ум и душа были где-то далеко, в каком-то другом измерении, куда мне хода не было.
Как-то раз, когда Пальто сменил повязку и ушел, в подвале снова остались мы вдвоем. Я сидел на стуле, чистил апельсин. Молчание стало невыносимым.
— Хочешь, позову Мяту? — спросил я, ломая его. — Скажу, что ты приболел.
— Нет! — его ответ был резким, почти испуганным. Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидел то, чего никогда не видел раньше — стыд. — Не надо.
— Почему? — не унимался я. — Боишься, что испугается? Увидит, что ты не супермен?
— Она и так знает, что я не супермен, — он снова уставился в потолок. — Она... она другая, Зима. У нее мир из книг, из формул, из какой-то своей, правильной жизни. А я... я вот тут лежу, весь в крови и бинтах, как бандит с большой дороги. И я им и есть.
В его голосе была такая горечь, что у меня сжалось сердце.
— А кто мы по-твоему? — спросил я тихо. — Бандиты? Так, что ли?
Он закрыл глаза.
— А кто? Мы качаем мышцы в подвале, деремся из-за улиц, как псы из-за кости. Вова воюет, как в Афгане. Пальто... он мог бы играть в филармонии, а он тут деньги считает, испачканные чем угодно. И ты. Ты мог бы...
— Я мог бы быть кем? — я встал, и стул с грохотом упал назад. Гнев, копившийся все эти дни, прорвался. — Сапожником, как мой отец? Токарем? Я Зима! Я друг Турбо! Это мое место! Это мой выбор! И твой тоже! А если ты теперь решил, что это все говно, то выходит, и вся наша жизнь — говно? И я — говно?
Он поднялся на локте, лицо исказила гримаса боли — и не от раны.
— Я не это имел в виду! Ты как брат мне! Понимаешь? Брат!
— Нет, не понимаю! — орал я, теряя контроль. — Брат не смотрит на брата с высока! Брат не стыдится того, кто он есть! Ты хочешь сбежать в ее чистый мир? Беги! Но не плюй в наш, в котором мы все эти годы жили! Мы здесь не от хорошей жизни, Валера! Мы здесь, потому что друг у друга есть! Или уже нет?
Мы тяжело дышали, глядя друг на друга — два раненых зверя. В его глазах бушевала буря — стыд, ярость, преданность, отчаяние.
— Она предлагает уехать, — прошептал он, и слова повисли в воздухе, как приговор. — В Питер. У нее там тетка. Говорит, мне надо учиться. Что во мне что-то есть.
Я сглотнул ком в горле. Все стало на свои места. Это был не просто роман. Это был план. План побега.
— Учиться, — повторил я без выражения. — Ну что ж... Здорово придумала.
Я поднял стул и отодвинул его к столу. Внутри все опустело. Гнев ушел, оставив после себя ледяную пустоту.
— Зима, — позвал он, когда я уже брался за ручку двери. — Я не знаю, что делать.
Я обернулся. Он сидел на краю дивана, сгорбленный, с перекошенным от боли лицом, и выглядел не как грозный Турбо, а как потерянный мальчишка. Мой друг.
— Решай, Валер, — сказал я тихо. — Только помни одно. Там, в Питере, тебе никто спину в драке не прикроет. И рану зашивать не будет. Там ты будешь один.
Я вышел, закрыв за собой дверь. В спортзале было пусто и тихо. Я подошел к стойке с штангой, к тому самому месту, где он стоял в день, когда все началось. Схватился за холодный гриф, уперся лбом в железо.
И в тишине подвала, в этом царстве силы и братства, которое вдруг дало трещину, я впервые позволил себе то, чего не позволял никогда. По моей щеке, смешиваясь с пылью и потом, скатилась одна-единственная, горькая и соленая слеза. Слеза по другу, который был еще жив, но которого я уже начинал терять.