Озвучивание не поддерживается в этом браузере
18
Открыв глаза, Чонгук обнаружил, что лежит на животе в знакомой гостевой спальне. В поле зрения попали стена и зашторенное окно. Он узнал эти темно-зеленые обои и плотный коричневый бархат, преградой вставший на пути солнечного света.
Не в силах пошевелиться, Чонгук скосил взгляд. Рядом с кроватью, на которой он лежал, прямо на полу сидела Лалиса и нежно держала его за руку. Однако заметив, что эльф очнулся, она разжала пальцы и торопливо опустила ладонь себе на колено.
— Все будет хорошо, — сказала Лалиса очень тихо, как будто в комнате находился кто-то еще, кого она боялась разбудить. — Лекарь обработал твои ожоги исцеляющей мазью. Больно?
Больно не было, но кожу на спине неприятно стягивало. В голове словно плескалась мутная вода. Пришлось изрядно напрячь память, чтобы понять, какие события привели Чонгука на больничную койку.
Демон. Бешеный пес из пламени вцепился огненными зубами ему между лопаток.
— Эйхарри отправила к тебе своего личного лекаря, — со вздохом Лалиса опустила голову на край постели. Разделенные тонкой прослойкой воздуха, они смотрели друг другу в глаза. Теплое дыхание Лалисы оседало на его губах. — Эйвор Кален сказал, что даже шрамов не останется. Ну, может, совсем светлые, едва заметные. Жрецы Темнейшей вовремя подоспели и загнали демонов обратно в портал. О, боги, — она вдруг встрепенулась, отстранилась и закрыла лицо руками.
В тишине было слышно, как она всхлипывает, судорожно и тяжело сглатывает, шмыгает носом. Чонгук, которому трудно было пошевелиться, таким чужим, онемевшим чувствовалось все тело, протянул руку и коснулся ее плеча. Лалиса дернулась, отшатнувшись от его пальцев, словно это прикосновение ее обожгло.
— Я так испугалась, — прошептала химера из-под прижатых к лицу ладоней. — За тебя.
Она опустила руки и порывисто схватила его за кисть:
— Спасибо. То, что ты сделал… Никто… Понимаешь, никто… Я даже не знаю, что сказать.
Тишина поглотила их. Неловкая и интимная. В оконное стекло за шторой барабанил дождь. Время от времени раздавалось вкрадчивое и деликатное: «Тук… так… тук». Словно кто-то стучался в дом, просился внутрь.
Чонгук молчал. Язык онемел, как и все остальное тело. Что-то подсказывало: это действие обезболивающих зелий, которыми его поили, пока он был без сознания.
— Знаешь, — снова заговорила Лалиса. Теперь она сидела на полу, опираясь спиной на боковину кровати, и Чонгук мог видеть только ее затылок. — А я ведь боюсь боли. Не должна, но боюсь. До жути. До трясущихся поджилок. Ужасно. В академии Ошиаса из нас стремились вытравить этот страх. Но, кажется, после всех чудовищных пыток, которые мне пришлось пережить, боль стала пугать меня лишь сильнее. — Она повернула голову. Свет, рожденный магическим огоньком, очертил ее бледный профиль. — Я знаю, что смогу достойно выдержать любые физические страдания, без слез, без стонов и криков, молча, но… Не хочу. За годы обучения я так устала от боли, что больше не желаю ее терпеть. Никогда. Ни в каком виде. Даже в течение секунды. Понимаешь?
Тусклый магический огонек перетекал с одного ее пальца на другой. Слушая откровения Лалисы, Чонгук ощущал неодолимое желание распахнуть в ответ собственную душу. Но каждый раз, открывая рот и облизывая пересохшие губы, перед тем как заговорить, он вспоминал, что исповедовался Розанне в лесу рядом с заброшенным храмом и то, чем эта лесная исповедь обернулась. Чонгук не хотел повторения старого кошмара. Ему были не нужны ни сочувствие, ни тем более неловкие попытки утешить. Как Лалиса устала от боли, так и он устал хранить все в себе, день за днем держать на плечах груз своего постыдного прошлого. Но он и так слишком многим рассказал свою историю, вернее, эту историю выдрали из него вместе с мясом и кровью. Там, на суде, Чонгука изнасиловали еще раз. Вскрыли, выпотрошили, а потом предложили выкинуть как испорченную вещь.
Еще одного презрительного или брезгливого взгляда в свою сторону он просто не переживет. Безопаснее хранить тайны за семью печатями.
— Я понимаю, — прошептал Чонгук, и эта короткая фраза отняла у него последние силы. Будто не два слова сказал, а целый день занимался тяжелым физическим трудом.
— Спасибо, — Лалиса наклонилась и поцеловала его в висок. — Спасибо за то, что избавил меня от боли.
***
Несмотря на все старания королевского лекаря, обожженная спина заживала медленно. Круглыми сутками Чонгук лежал в кровати на животе, пока его кожу от шеи до поясницы покрывала густая мазь, пахнущая травами. Лалиса проводила с больным все свободное время — приносила еду, развлекала разговорами. Чонгук не понимал, как мог когда-то — не так, к слову, давно — считать эту изумительную женщину дикаркой. Как вообще у него поворачивался язык говорить Лалисе гадости? Ему было стыдно и мерзко от самого себя.
Пару раз Чонгук с удивлением замечал, что любуется женой. Ее грациозными движениями, необычными желтыми глазами, тонкими запястьями, выглядывающими из-под рукавов кофты. И хотя Лалиса больше не наряжалась, похоже, окончательно вернувшись к любимым темным цветам и одежде простого кроя, Чонгук все равно видел перед собой красотку, спускающуюся по лестнице в сияющем платье. Стоило закрыть глаза — и она была тут как тут. Ослепительно яркая, женственная, изящная.
С огромным удовольствием Чонгук слушал ее негромкий, чарующий голос. Вечерами Лалиса устраивалась в кресле напротив его кровати, закидывала разутые ноги на край матраса и принималась веселить супруга историями из своего прошлого. Иногда, правда, рассказы ее бывали печальны, а однажды и вовсе едва не довели эльфа до слез, всколыхнув мучительные воспоминания. В тот день Лалиса призналась, что ее старшая сестра погибла во время обучения в Ошиаской академии для химер.
— Это случилось еще до моего рождения, — рассказывала Лалиса, размешивая в ступе мазь, которую, согласно инструкции, выданной лекарем, должна была наносить на обожженную спину пациента три раза в день.
С некоторых пор Чонгук с нетерпением ждал каждого лечебного сеанса. Благодаря зельям, поврежденная плоть временно потеряла чувствительность, но изредка Лалиса задевала смазанными пальцами плечо эльфа или его поясницу — в общем, дотрагивалась до него там, где он мог ощутить ее прикосновение, — и сердце замирало, а иногда, наоборот, принималось биться оглушительно громко.
— Родители не планировали заводить других детей, да и поздно им уже было. Но сестра умерла, и они решились. Так на свет появилась я.
История Лалисы до боли напоминала его собственную с той лишь разницей, что химера старшую сестру ни разу не видела, а Чонгук безвременно погибшую Миён любил до потери пульса. В который раз он отметил, сколько у них с женой было общего, как часто они сталкивались с горем и как много ран получили от судьбы.
— И как твои родители нашли в себе силы отпустить тебя в академию, где умерла их первая дочь? — Шея затекла из-за того, что приходилось долго лежать в одной позе, и Чонгук приподнял голову, а потом опустился на подушку другой щекой.
— А у них не было выбора. — Лалиса закончила размешивать мазь и, судя по скрипу, встала из кресла.
«Сейчас она начнет лечебные процедуры», — подумал Чонгук, не в силах отрицать охватившее его при этой мысли предвкушение.
— Понимаешь, — голос химеры прозвучал ближе, — каждая магически одаренная ошиаска должна закончить военную академию и отслужить четыреста лет. После она бросает работу и полностью посвящает себя семье и детям. Избежать армии не может ни один оборотень. Дезертирство по закону карается смертью.
Она склонилась над Чонгуком, обдав его запахами леса и горьких трав. Ее пальцы, липкие и прохладные от мази, коснулись спины, к великому огорчению эльфа, в том месте, где он не мог ничего почувствовать.
Зато, прикрыв глаза, Чонгук незаметно вдыхал аромат кожи Лалисы. А еще с трепетом ловил моменты, когда жена наклонялась слишком низко, так, что задевала грудью его плечо.
Удивительно, но близость ведьмы его не пугала. Рядом с навязанной супругой он ощущал себя в безопасности — по крайней мере, до тех пор, пока ее прикосновения были невинны и не несли угрозы.
Спустя несколько дней Чонгук оправился настолько, что смог встать с постели, и впервые попросил подвести его к зеркалу. Зеркало нашлось только в хозяйской спальне, которую эльф в итоге рассматривал с куда большим любопытством, нежели собственную искалеченную спину. Возможно, после нападения прошло мало времени, а возможно, лекарь ошибся или солгал, потому что рубцы, оставшиеся от ожога, вовсе не напоминали обещанную едва заметную паутинку.
«Теперь и в этом мы с Лалисой похожи», — подумал Чонгук.
Впрочем, особо уродливыми шрамы не выглядели, а главное, не болели, так что на эстетику он махнул рукой.
— Радуйся, Эйвор Кален разрешил больше не обрабатывать твою спину этой вонючей мазью, — сказала Лалиса, и эльф ощутил укол досады. Очень острый, очень мучительный укол, стоило заметить.
Мазь была не вонючей, а близость химеры будоражила кровь. Чонгук уже привык к их утренним и вечерним беседам, ждал их, пока лежал в своей комнате в одиночестве и гадал, заденет жена его грудью, когда будет лечить, или в этот раз ему не повезет. До ужаса не хотелось лишаться полюбившегося ритуала.
Снова и снова с каким-то нездоровым упорством Чонгук вспоминал короткий поцелуй в висок, подаренный ему благодарной Лалисой. Ее мягкие губы. Ее обжигающее дыхание.
Эти мысли навязчиво гонялись по кругу и в конце концов толкнули Чонгука на безрассудство, на самое настоящее безумие.
«Радуйся, Эйвор Кален разрешил больше не обрабатывать твою спину этой вонючей мазью», — сказала Лалиса, а он, дурак, вместо того чтобы обрадоваться, качнулся вперед и поцеловал жену.
Ну как поцеловал? Клюнул в губы и тут же отстранился, шокированный своим порывом.
Комментарии