Озвучивание не поддерживается в этом браузере
11
— Чонгук… — Розанна стояла на крыльце, окутанная светом выглянувшего из-за туч солнца. Длинные золотистые волосы выбивались из-под капюшона, накинутого на голову. Кисти рук она прятала в широких карманах мантии и внутри этих карманов нервно комкала пальцами ткань подкладки. Прекрасная, хрупкая, с виду воплощение невинности, а внутри гнилая, как червивое яблоко. Смотреть на нее, разговаривать с ней, находиться рядом было неприятно, вспоминать, как изливал душу, надеясь на поддержку, — унизительно и стыдно. Красота Розанны, поразительная даже по эльфийским меркам, больше не трогала Чонгука ни капли. Глядя на бывшую невесту, он испытывал отвращение. Не ненависть — то слишком сильное чувство — неприязнь, граничащую с равнодушием. Перегорел. Его любовь к ней потухла, словно пламя костра, в которое выплеснули ведро воды. Даже угольки не тлели.
— Что ты здесь делаешь? — Больше всего сейчас хотелось закрыть дверь и притвориться, что этой незваной гостьи на пороге не было. Предала. Обманула. Ославила на весь «Воль’а’мир», а теперь явилась сюда снова тревожить его душевный покой. Как после всего содеянного она посмела искать с ним встречи?
— Могу я… могу я войти? — Розанна огляделась по сторонам, явно беспокоясь, что ее заметят на крыльце чужого дома беседующую с Чонгуком — изгоем, от которого отвернулось все эльфийское общество.
— Зачем ты пришла?
— Пожалуйста, нам надо поговорить. Я хочу объясниться.
— Нам не о чем разговаривать. Уходи.
— Нет, Чонгук, умоляю. Впусти меня. Я должна рассказать, как все было на самом деле.
Огромные распахнутые глаза Розанны наполнились слезами, и сердце Чонгука смягчилось. Нехотя он отступил назад, в дом, позволив бывшей невесте войти следом.
Покинув улицу, где каждый мог ее увидеть, Розанна протяжно вздохнула — на лице эльфийки отразилось такое очевидное облегчение, что Чонгуку стало неприятно и тошно.
— Говори, — потребовал он.
Взгляд Розанны метнулся в сторону Лалисы. Беспардонная дикарка, разумеется, не догадалась оставить их наедине и сейчас подпирала плечом стену коридора, наблюдая за происходящим с откровенным любопытством.
— Не могли бы… не могли бы вы позволить нам побеседовать с Чонгуком вдвоем, — вежливо попросила Розанна. — Пожалуйста, не обижайтесь. Речь пойдет об очень личных вещах.
Прежде чем ответить, ведьма посмотрела на Чонгука и вскинула бровь, будто спросив, как ей поступить, — уйти или нет. Тот кивнул, дав понять, что третья пара ушей тут лишняя.
— Ладненько, — протянула ведьма с явной досадой в голосе. — Чувствуйте себя как дома, но не забывайте о том, что в гостях. А я пока пойду прогуляюсь. Чонгук, если она будет к тебе приставать, кричи.
С этими словами Лалиса протиснулась мимо Розанны и вышла в солнечное утро, под золотистый свет и пение проснувшихся птиц. Когда она закрывала за собой дверь, взгляд Розанны упал на ее руку, оплетенную красной лентой, и лицо эльфийки вытянулось, как если бы было сделано из воска и потекло от близости открытого пламени.
— Вы обручились? — не сумела она скрыть изумления.
Мысленно Чонгук скривился. Хотел было возразить, но вспомнил Тэхёна и его чудовищную жену. Никто в «Воль’а’мире» не смел сказать о муже королевы ни одного дурного слова, хотя в глазах общественности Тэхён был таким же распутником, как и Чонгук. Даже хуже — предателем, похоронившим честь в постели врага. Однако эльфы молчали. Ужас перед эйхарри заставил каждого надменного моралиста в «Воль’а’мире» униженно засунуть язык себе в задницу. Если Чонгук после насилия и плена стал неприкасаемым, то Тэхён — неприкосновенным. И все благодаря его браку с Чудовищем из Сумрака.
Так почему бы не воспользоваться ситуацией и не сыграть роль жениха другой, облеченной властью женщины? Наблюдательницы королевы тоже внушают страх, ибо на иерархической лестнице стоят на ступеньку выше и членов Совета, и даже эльфийского Владыки.
Пусть думают, что Чонгук и Лалиса обручены. Пусть и в его сторону бояться сыпать оскорблениями. Пусть лишний раз подумают, прежде чем унижать его родителей. Пожалуй, связь с дикаркой — единственный способ защитить отца и мать от участи стать отверженными.
Если слухи об их с Лалисой союзе разлетятся, никто не решится обидеть ни Сокджина, ни Джису, ни его самого. Можно будет не бояться смертельного удара из подворотни. Убить эльфа-изгоя не то же самое, что — мужа наблюдательницы. Никому здесь не нужны проблемы с Чудовищем из Сумрака.
Да, он так и сделает — притворится женихом Лалисы.
— Мы помолвлены, — сказал Чонгук, опустив взгляд и покраснев от необходимости лгать. — И сегодня вечером вместе отправляемся в Сумеречные земли.
Когда тишина, возникшая после его слов, стала нестерпимой, Чонгук поднял голову. На лице Розанны блестели слезы.
— Мне так жаль, — прошептала она, протянув к нему руку, но почти сразу же спрятав ее за спину.
Жаль? Неужели ей жаль отдавать бывшего жениха другой женщине? Она же предала Чонгука, растоптала его чувства! Сама отказалась стать его женой. И теперь ей жаль?
— Это так ужасно, что тебе приходится идти на такие жертвы ради спасения, — вздохнула Розанна, теребя завязки на мантии.
Ах вот оно что! Бывшая невеста решила, что после суда он тут же побежал к Лалисе и отдался ей в обмен на ее покровительство. Считает его продажной шлюхой, заплатившей телом за благополучие и защиту? Пусть. Чонгук не стал ее разубеждать. Плевать ему было, что думает о нем эта предательница. Главное, когда он уедет, никто не посмеет тронуть его семью.
И все же какое вопиющее лицемерие! Сама заварила эту кашу, а теперь льет слезы, изображая святую невинность! Мерзко. Тошно. Противно. А ведь он ее любил, едва ли не боготворил… Неважно. Теперь это уже неважно.
— О чем ты хотела поговорить? — холодно спросил Чонгук, намеренно продолжая держать Розанну на пороге и не приглашая в гостиную. Пусть видит: ей здесь не рады.
— О Чонгук, мне так невыносимо думать, что ты считаешь меня предательницей, — всхлипнула Розанна, — считаешь, будто это я донесла на тебя Совету. — Ее хорошенький рот скривился, плечи задрожали, слезы снова потекли по щекам. Уже второй раз эльфийка бессознательно протянула к Чонгуку руки, но почти сразу уронила их вдоль боков.
— А разве это не так? Разве это сделала не ты? — Впервые женские слезы не смогли его разжалобить. Чонгук смотрел на Розанну и видел ее некрасиво покрасневший от плача нос, ее опухшее от рыданий лицо, кривящиеся губы, утратившие нежный изгиб.
С удивлением, он понял, что больше не стыдится того, что с ним случилось. По крайней мере, не сейчас. Не в эту конкретную минуту. Не перед этой женщиной. Слишком долго он жил в страхе и напряжении — эмоции выгорели, и сил на стыд просто не осталось.
Внезапно Чонгук почувствовал себя пустым. Не опустошенным — пустым, абсолютно полым, как деревянная бочка, наполненная воздухом. Все, что собиралась сказать Розанна, было Чонгуку не интересно. Ее слова ничего не могли изменить, а значит, не имели смысла. Почему Розанна безжалостно обрекла его на публичное унижение, какие оправдания придумала своему поступку, и даже если решила раскаяться — неважно. Это неважно.
Теперь, когда страшная тайна Чонгука известна всем и упасть ниже просто нельзя, остается одно из двух: похоронить свой позор на дне Кипящего болота или идти дальше, вперед, если не с гордо поднятой головой, то хотя бы не согнувшись от стыда в три погибели.
— Я не хотела, — плакала Розанна, заламывая руки. — Не хотела ничего им рассказывать. Но мама… Она проследила за мной тогда… тем вечером… Шла за мной до самого леса и все подслушала. Это она выдала твою тайну Совету! Она! Не я! — Замолчав, Розанна зашлась в еще более безутешных рыданиях. Ее слезы, страдание в ее голосе все так же ничуть не трогали Чонгука. За бывшей возлюбленной он наблюдал с равнодушием мужчины, полностью выжженного изнутри.
— А потом пришли Они, — продолжила Розанна, отдышавшись. — Их было так много. Мужчин в серых мантиях. Целая толпа! Они обступили меня. Они задавали вопросы. Требовали ответов. Давили и давили, и мама… Она тоже давила, тоже требовала. Настаивала, чтобы я повторила услышанное в лесу. Все эти подробности. Чтобы подтвердила: ты это действительно сказал. Вот это вот всё — про плен, про надру… — она запнулась, не в силах закончить фразу. — Про то, что с тобой сделали. Все эти ужасы.
— И ты подтвердила? — холодно спросил Чонгук.
Розанна кивнула, захлебываясь слезами.
— Я испугалась. Они посадили меня на стул в центре гостиной и допрашивали. Снова и снова. Снова и снова. Даже в уборную не давали сходить. — Она покраснела, сообразив, какие неловкие подробности у нее вырвались. — Не позволяли попить воды. Со стула не разрешали встать. И только угрожали, угрожали, угрожали… Я не выдержала. О, прости меня! Я не выдержала. Прости! Прости…
Согнувшись, она закрыла лицо руками и еще долго всхлипывала, пока Чонгук не приблизился к ней и не погладил по спине.
— Ну, хватит, — мягко, но по-прежнему равнодушно произнес он. — Ты пришла облегчить муки совести. Я не затаил на тебя обиду. Можешь спокойно возвращаться домой.
— Ты меня прощаешь? — Она взглянула на него сквозь раздвинутые пальцы, продолжая прижимать руки к мокрому, покрасневшему лицу.
— Я тебя прощаю, — с трудом выдавил из себя Чонгук, сам не зная, правду сказал или солгал, чтобы Розанна перестала плакать.
Она вздохнула, выпрямилась, зареванная, растрепанная. Бросила короткий взгляд в конец коридора и прошептала, приглаживая волосы:
— А ты не… не пригласишь меня выпить чаю? Я очень рисковала, когда сюда шла. И вчера ночью, и сегодня утром.
— Ты следила за мной?
— Хотела убедиться, что ты не отправишься в лес на болота. — Ее глаза опять влажно заблестели. — Не знаю, как жила бы дальше с таким грузом вины. — Она кивнула на ближайшую дверь. — Так ты пригласишь меня? Или будешь держать на пороге?
Чонгук представил, как провожает Розанну в гостиную, как заваривает чай, как сидит с ней за одним столом, старательно заполняя тишину разговорами о всякой ерунде, — в общем, притворяется, что с ним и между ними все в порядке. Представил и поежился. Пытка. Внезапно он отчетливо осознал: каждая минута, проведенная в обществе бывшей невесты, для него — пытка.
— Ответь, — попросил Чонгук, пристально всмотревшись Розанне в глаза. — После моих откровений ты ведь сразу, еще там, в лесу, поняла, что не согласишься стать моей женой?
Нервно сцепив пальцы в замок, эльфийка опустила голову и кивнула.
— И ты никогда меня не любила по-настоящему, — сказал Чонгук в первую очередь самому себе.
— Я любила! — возразила та запальчиво. — Но я не такая смелая, чтобы всю жизнь провести в страхе разоблачения. Я трусиха. Слабая и совсем не храбрая.
Грустная улыбка мелькнула на губах Чонгука.
Он открыл входную дверь и увидел стоящую на тропинке между розовыми кустами Лалиса. Солнце заливало улицу, и силуэт ведьмы, тонувший в его золотистых лучах, казался размытым и эфемерным.
Не зная, зачем — возможно, из мелочного желания досадить бывшей невесте, а может, желая показать Розанне, что его жизнь продолжается, — он улыбнулся Лалисе тепло и нежно. Так улыбаются только любимым женщинам. А потом помахал ей рукой и позвал:
— Любимая, пойдем в дом. Наша гостья уже уходит. Извини, что заставил тебя ждать.
Надо было видеть лицо Розанны! Глаза ее распахнулись, рот приоткрылся, челюсть отвисла, с губ сорвался изумленно-растерянный вздох. Явно чувствуя себя не в своей тарелке, она перешагнула порог дома и застыла снаружи, на крыльце, — хотела сбежать, но вежливость требовала сказать что-то на прощание, а после услышанного дар речи у нее отнялся.
Тем временем Лалиса, у которой тоже отвисла челюсть, успела вернуть самообладание. Взгляд ее сделался насмешливым, на губах заиграла понимающая улыбка.
Больше всего в этот момент Чонгук боялся, что ведьма ему не подыграет, но она не просто решила помочь своему гостю, но даже слишком сильно вжилась в роль его любящей невесты. Выражение, вдруг возникшее на лице Лалисе, испугало Чонгука не на шутку. Ее глаза сверкнули лукавством. Брови иронически изогнулись. Едва сдерживая смех, дикарка стремительной походкой подошла к крыльцу, взлетела по ступенькам вверх и на глазах сгорающей от неловкости Розанны прижалась к Чонгуку выпирающей грудью.
— Любимый, ты такой заботливый, — проворковала она в губы остолбеневшему эльфу. — Пойдем пошалим? Теперь ведь уже можно. Мы почти супруги. И любовь у нас такая сильная. Огромнее вселенной. Правда?
Чонгук, окаменевший, боявшийся даже дышать, с трудом заставил себя кивнуть в ответ.
Чуть повернув голову, Лалиса обратилась к Розанне:
— Мы так любим друг друга. Ты даже не представляешь, насколько. Это невероятная удача — встретить родственную душу. А мы с зайкой определенно родственные души. И по секрету скажу, — Лалиса опустила голос до шепота и задорно подмигнула растерянной собеседнице, — зайка в постели просто гигант. Меня до сих пор не держат ноги после вчерашнего. В кровати с ним я вижу звезды. Ты когда-нибудь видела звезды?
Розанна, у которой от слов Лалисы глаза с каждой секундой распахивались все шире, а румянец на лице становился все гуще, не нашла, что ответить.
— Ну, и не увидишь, — отрезала ведьма уже без улыбки. — Кто упустил, тот сам дурак.
Договорив, она быстро чмокнула ошарашенного Чонгука в губы, втолкнула его в дом и захлопнула за ними обоими дверь.
Стоило им оказаться наедине, в тишине коридора, по другую сторону закрытой двери, и Лалиса расхохоталась до слез. Она смеялась, схватившись за живот, и демонстративно вытирала глаза рукавом туники, а Чонгук стоял рядом, шокированный и онемевший.
— Зачем ты все это ей наговорила? — отмер наконец он и покраснел до самых корней волос.
О богиня! Там, на крыльце, Лалиса его поцеловала! Поцеловала! Все случилось так неожиданно и длилось долю секунды, Чонгук даже не успел прочувствовать это короткое прикосновение, но отчего-то не мог прекратить о нем думать. Губы покалывало. Внутри нарастало неодолимое желание дотронуться до них пальцами, но Чонгук не посмел. Испугался, что этот красноречивый жест сразу выдаст его мысли.
— Разве ты не хотел, чтобы я тебе подыграла? — Лалиса скрестила руки на груди и взглянула на Чонгука с насмешкой. — Считаешь, я не поняла, что это твоя бывшая невеста? Ну та, которая красивая, добрая, светлая. Хотел, чтобы она видела, как отлично тебе живется после вашего расставания?
— Хотел. Да, хотел! Но к чему было говорить… говорить все эти непристойности?
— Какие непристойности? — Было очевидно, что дикарка над ним издевается. — Ты про звезды? Что непристойного ты углядел в звездах?
— Про постель, — Чонгук перешел на шепот, словно опасался, что их могут подслушать. — Зачем ты назвала меня, — он смутился, — гигантом?
— Наверное, потому что, если используешь кого-то в своих интересах, не спросив согласия, надо быть готовым к последствиям, — Лалиса улыбалась ему, совершенно довольная собой.
Возразить оказалось нечего. Чонгук в самом деле ее использовал и только сейчас задумался, что с его стороны это, вероятно, выглядело не очень красиво. Но он не жалел, да и совесть если и мучила его, то недолго.
— Ты не понимаешь, — вздохнул Чонгук, тяжело навалившись спиной на входную дверь. — У вас, дикарей, совсем другая культура. Вернее, полное бескультурье.
— Дикарей? — вскинула бровь Лалиса.
— А у нас добрачные связи осуждаются.
— Прости, ты сказал дикарей?
— Теперь все будут думать, что мы с тобой… — он не договорил. — Что я пал совсем низко. Покатился по наклонной.
— Да какая разница, что они о тебе думают! — разозлилась Лалиса. — Эти эльфы готовы заживо сварить своего соплеменника за невинный поцелуй. И это ты меня называешь дикаркой? Ночью я, кстати, не поленилась и все-таки изучила ваши обычаи и законы. Ну так, вскользь. И знаешь, более лицемерное общество сложно себе представить. Ваша богиня объявила любую жизнь священной. Вы и мясо, вероятно, не едите, потому что жалеете несчастных животных. А вот своих сородичей не жалеете. Как можно кричать о том, что жизнь священна, и при этом призывать топить неугодных в болоте? У меня в голове не укладывается.
Лалиса отвернулась, поджав губы. Крылья ее носа затрепетали. Впервые Чонгук видел ведьму не в благодушном расположении духа, а кипящую от ярости.
— Я тут подумала, — добавила она, — и, кажется, поняла, почему ты бежишь из королевства.
Что? Поняла? Догадалась?
На лбу выступила испарина. Отчаянно не хотелось поднимать эту болезненную для него тему. Им с Лалисой еще до Сумеречных земель вместе ехать. Проделать такую долгую дорогу Чонгук предпочел бы в компании человека, не знающего о его позоре.
— И почему? — тихо спросил он.
— Да явно же завел с кем-то интрижку, — убежденно сказала Лалиса. — Об этом узнали и вот — привет, Кипящие болота!
От такого несправедливого обвинения в груди у Чонгука поднялась волна негодования. Заподозрить его в интрижке! В добрачной связи! Немыслимо! Однако, несмотря на всю бездну заклокотавшего внутри гнева, Чонгук прикусил язык и не решился раскрыть ведьме правду. Пусть лучше считает его распутником, чем жалеет или презирает из-за пережитого в прошлом насилия.
— Что же получается, — вдруг вытаращила глаза Лалиса. — Эта остроухая плакса, приходившая сюда, — жертва твоей измены? — На лице ведьмы отчетливо проступило осуждение. — О, Шиа-ка-на-ри́! Если бы я знала, то ни за что бы не стала тебе помогать. Когда я застукала своего бывшего партнера в постели с другой женщиной, то подвесила его на дерево за яйца. Буквально.
Слушать обвинения в распутстве еще куда ни шло, но в измене…
— Я не изменял Розанне, — процедил Чонгук.
— Оу. — Лалиса растерянно прервала свою сердитую речь. — То есть ты с кем-то закрутил роман до помолвки с плаксой? А подробности всплыли только теперь?
Чонгук молчал, и его молчание было воспринято как согласие.
— Вряд ли ты мутил с эльфийкой, — рассуждала Лалиса. — Слишком ваши девицы благочестивые. Ты воевал? Может, связался с кем-то из людей, пока был вдали от дома?
От гнева лицо Чонгука становилось все более красным, но он упорно хранил молчание, хотя и сжал кулаки до хруста в суставах.
— В общем, я тебя раскусила, — кивнула сама себе Лалиса. — Непонятно только, зачем притворяться невинной ромашкой, если по натуре ты другой. Раскрепощенный. Свободный от предрассудков своего народа.
Заскрежетав зубами, Чонгук резко развернулся на сто восемьдесят градусов и двинулся в гостиную, чтобы захлопнуть за собой дверь и в одиночестве переждать приступ гнева.
Раскрепощенный! Закрутил интрижку! Изменил!
Он обнаружил, что схватил вазу и уже замахнулся, собираясь швырнуть свой снаряд в окно. Где он нашел эту вазу, когда успел взять в руки, Чонгук не помнил.
Черная обида бушевала в душе. Подумать о нем такое! Разве давал он повода считать себя гулящим?
С глубоким вздохом Чонгук опустил вазу на место и принялся мысленно считать от десяти до нуля, чтобы успокоиться.
***
Днем, после обеда, все-таки пришла Джису — долго обнимала сына, прижимая к груди, и плакала. После смерти Миён ее глаза оставались сухими несколько лет. Потеря ребенка будто превратила душу эльфийки в выжженную пустыню — ни эмоций, ни чувств, ни радостей, ни печалей.
И вот плотину прорвало. Мать рыдала так, словно эти слезы копились внутри годами и наконец выплеснулись наружу. Джису всхлипывала, содрогалась всем телом, стонала и задыхалась, чуть затихала, но тут же принималась плакать с удвоенной силой.
— Мой ребенок, — шептала она с надрывом, гладя Чонгука по щекам, по волосам, по скулам. — Уже второй мой ребенок. Потерян. Уходит от меня. Одна я остаюсь. Двоих произвела на свет, а все равно одна, одна, одна. Будь проклята Светлоликая, что забирает моих детей! Но ты хотя бы жив! О, мой Чонгук! Что же мне теперь делать?
Когда спустя вечность Джису разжала стальные тиски объятий и отстранилась, Чонгук обнаружил, что туника на его груди промокла насквозь. Столь яркое проявление эмоций у матери смутило его и в то же время заставило почувствовать себя на седьмом небе от счастья. Джису не отреклась от сына. Случившаяся трагедия послужила встряской, ледяной кокон оцепенения, внутри которого эльфийка провела много лет, порвался, и ей пришлось вынырнуть из глубин своего горя на поверхность реальной жизни. Вспомнить, что у нее остался сын. Понять, что можно в одночасье его лишиться. Увидеть, что пока она эгоистично предается страданиям, бесценное время утекает сквозь пальцы.
Получив поддержку матери, Чонгук на секунду испытал что-то вроде умиротворения. Это был миг короткого, ничем не омраченного счастья, мощного прилива моральных сил. Мгновение абсолютной гармонии с самим собой и веры в светлое будущее. Но потом мама ушла, с улицы вернулась Лалиса, входная дверь хлопнула, с громким, неприятным звуком стукнувшись о косяк, и охватившая Чонгука эйфория развеялась дымом.
— Выдвигаемся через час, — бросила ведьма, отправившись в спальню собирать вещи.
Комментарии