Глава 25.
— Привет, мои самые лучшие друзья! — вскрикнула Настя с напускным весельем в голосе. — Что с вами стало, а? Что с вами сделали эти люди? — она состроила грустную гримасу и побежала обнимать одноклассников.
Сначала они не понимали что с ней, но, как только полицейский вышел из комнаты посещений, она полностью изменилась в лице.
— Короче, мне нужна ваша помощь, — на этот раз грубо сказала она, усаживаясь за стол.
— С чего бы нам тебе помогать? — непонимающе спросил Витя, рассматривая образ бывшей одноклассницы. Красное длинное платье до пола, с заметным прорезом до бедра. — Мы вроде не друзья с тобой.
— С того, что вы… — она наклонилась к нему и томно шепнула на ухо, касаясь его лица подушечками пальцев: — можете выйти отсюда и отомстить той грязной врушке…
— Как ты это устроишь? — вмешался Рома, потирая руки друг об друга. Которые уже устали от наручников.
— Это уже не ваша забота. Вы только скажите, согласны проучить её и его парня-выскочку? Подумайте очень хорошо, мальчики. От этого зависит ваша свобода…
Витя и Рома переглянулись, отвернулись от неё и зашептались. Они не знали, можно ли доверять сумасшедшей или нет. Но им непременно хотелось выйти отсюда. Они тут всего пару часов, но уже надоело. Хочется на свободу. Хочется просто на улицу. Даже если не домой.
Они повернулись к Насте и улыбнулись. Только они знали, что значат эти улыбки, поэтому девушка ухмыльнулась и вышла из комнаты. Как раз в это время туда направлялся дежурный, чтобы сообщить о том, что ей пора уходить.
***
Я отстранилась от отца и взглянула в его глаза. Такие же, как у меня. И мне на секунду стало больно. В детстве он говорил, что такие же глаза, как у папы, получали только те дети, которые очень сильно любят своих пап. А я так гордилась, что у меня такие же изумрудно-зелёные глаза, что хвасталась везде и всем. А теперь я скрываю их за линзами, от которых устала.
Я собиралась сказать, что готова дать ему второй шанс, но мой телефон начал разрываться от звонков и пришлось ответить подруге.
— Поздравляю, подруга! Они получили по заслугам. Прости, что не пришла на заседание. Мама сказала, мне там не место. Даже если это дело твоё и наших одноклассников, — подруга продолжила извиняться, а мне пришлось её остановить и сказать, что всё в порядке.
— Всё хорошо. Тебе и в правду не нужно было приходить. А то ты бы набросилась на одного из них точно! И тебя бы посадили вместе с ними на пару лет, — в такой напряжённой атмосфере я разрешила себе пошутить.
— Правда, прости меня. Я должна была быть рядом в нужный момент и поддержать тебя…
— Если перестанешь извиняться, расскажу шокирующие новости.
Она ещё минуты две извинялась, и в конце концов перестала, но начала меня обвинять в том, что я виновата, что не рассказала, и отключилась. А я хмыкнула и отключила телефон.
Я быстро вернулась в зал, желая избавить Диму от назойливой компании родителей, но каково же было моё удивление, когда я увидела, как Дима с интересом болтал с папой. О байках и всех их моделях. А папа говорил о мотоциклах, сверкающими глазами. Ему они нравились и были для него тем же, чем и для меня — любовью. Любовью, о которой он мог рассказывать часами напролёт и не уставать.
— Лет десять назад, когда Элла была ещё совсем крошкой, она говорила, что станет чемпионкой в этом спорте. А я говорил, что обязательно станет. И сейчас она лучшая, и я уверен, что она ею станет.
Он говорил это с такой щемящей нежностью, что где-то в груди кольнуло. Мне захотелось побежать и обнять его ногами, как делала в далёком детстве, когда у меня не получалось дотягиваться до педалей на мотоцикле.
Я хотела простить его. Хотела до дрожи, до судорожного вздоха. Я хотела верить, что моё разбитое сердце может склеиться так же, как в тех детских сказках, которые читал мне папа в детстве. Но в то же время внутри меня тянули две силы — обида и любовь. Мне хотелось его простить. Не потому, что он до конца заслужил, а потому, что вопреки всей ненависти — я его любила и скучала по нему очень сильно.
— Пап… — тихо протянула я, подходя к нему.
— Ты простишь меня? — С надеждой в голосе и в глазах спросил он, поднимаясь со своего места.
Он посмотрел на меня, а в его взгляде мелькнуло что-то, что я могла назвать надеждой. Его лицо исказилось от эмоций и я поняла, что он тоже ведёт внутреннюю борьбу. Папа борется со своей виной. Со своим прошлым. С нами. Но мне больше не хотелось сражаться. Я устала слишком сильно. Мне просто нужно было отдохнуть от всего этого.
Я неуверенно кивнула, стараясь сдержать слёзы, но они предательски покатились по щекам сразу, как только папа крепко обнял меня. Как в детстве. Он был таким же сильным, только постаревшим. Его объятия были такими же душевными и тёплыми. Я ревела практически в голос, а слёзы, смешанные с тушью, пачкали его белую рубашку под костюмом.
— Пап, я так скучала… — на эмоциях с трудом сказала я, держась за него всё крепче. Я боялась, что всё это может оказаться сном и я скоро проснусь, а рядом не будет папы. Что счастье снова растворится в воздухе…
— Прости, прости, прости меня, пожалуйста… — прошептал он, поцеловав меня в макушку.
Мама подошла к нам и обняла нас. И мне показалось, что мне снова одиннадцать лет. Я счастлива вместе с родителями и нет тех потерянных шести лет между нами. Только от этого осознания стало больнее. Нельзя вернуть былые шесть лет…
— Ты поступила правильно, — тихо сказала мама.
Я подняла на неё глаза. А в её глазах было отражение всех этих лет. Она слабо улыбнулась, словно пытаясь переварить то, что нашим несчастьям пришёл конец. И что теперь всё изменится.
Мы все замолкли, наслаждаясь минутой счастья. За спиной я чувствовала улыбку Димы. И думала о его сегодняшнем признании. Я не ответила ему ничего. Потому что сама до конца не понимала, что чувствую. Но мне точно было с ним хорошо. Тому доказательство — безумные бабочки от каждого его прикосновения. Таких я чувствовала лишь когда впервые поцеловалась с бывшим одноклассником. А почувствовала, потому что это всё-таки был первый поцелуй.
— А теперь ты расскажешь мне, кто этот славный мальчик, которому, как мне и тебе, — интересны мотоциклы? — папа отстранился от меня только спустя две минуты. А я не знала, что отвечать.
— Он… — мне не дали договорить. Дима перебил меня, говоря с такой нежностью, что мне захотелось прижаться к нему и заплакать с новой силой.
— Она мне нравится, а я ей — нет… — нарочито грустно сказал он, опустив голову.
— Эх, она у нас всегда сложная была, — грустно сказал папа, поглаживая меня по голове. — Но, я думаю, ты ошибаешься. Ты ей ещё как нравишься. Просто присмотрись. Глаза никогда не врут…
Я даже не знала, что сказать на такое заявление, потому что… Это было… Правдой? Неверное, да, потому что только этим я могла бы объяснить то, почему ревную его к той Виктории и хочу всегда быть рядом. Несмотря ни на что.
— Кстати, — мама вдруг стала серьёзной и улыбка пропала с её лица. — Помнишь человека, который меня ранил ножом? — я неуверенно кивнула, а она продолжила: — Его поймали недавно. А сегодня он умер…
— Что?! — чего?! Как так? Я даже не успела посмотреть на него и спросить, почему он так поступил…
— Да. Но, по его словам, он даже не помнит такого. А свидетели тогда были, что он вошёл в дом. А дальше не видели… — было видно, что она вспоминает это с болью. У неё иногда и бок болит, когда погода бушует.
— Почему ты не рассказала об этом? Когда такое было? — взволнованно спросил папа, проверяя, всё ли в порядке с мамой. От этого незначительного действия мне стало грустно и тепло одновременно.
— Это сейчас не важно, важно то, что…
Внезапный звонок в дверь прервал её и я быстро побежала, чтобы открыть, думая, что это может быть Дана. Но вместо неё там стоял высокий мужчина. Курьер. А в руках была огромная коробка.
— Посылка и письмо для… — он взглянул на этикетку и снова на меня. — Для Дмитрия Золотова.
Я обернулась и встретилась с ничего не понимающим взглядом Димы. Он тоже ничего не понимал. Во-первых, кто знает о том, что он у меня дома? Во-вторых, что вообще происходит?
Дима пожал плечами и прошёл к двери, чтобы подписать какую-то бумажку и получить свою посылку. Уже спустя пять минут, сидя в гостиной, он громко начал читать содержимое письма:
— «Сын, раз ты решил поступить по-своему, забери, хотя бы, базовые вещи. Тут твои учебники и пара вещей. Твой отец ничего об этом не знает. Не звони ему. Если что звони мне. Только желательно с другого номера. От мамы — Дмитрию.»
— Она и впрямь о тебе заботится. По-своему, но заботится… И любит тебя. Просто не может не любить. Пусть и не показывает этого…
Он бросил конверт на диван рядом с собой и закрыл лицо руками. Я обняла его со спины, чтобы поддержать, а он лишь тихо вздохнул.
— Всё будет хорошо, я всегда рядом, — тихо сказала я, обнимая его крепче.
— Да я и не волнуюсь, если честно. Они сами так решили. Пускай живут и без меня, если я им нужен только для того, чтобы бизнес процветал.
— Не хочешь на свежий воздух? — я решила поменять тему, думая, что так будет лучше для него. — Накормлю тебя снегом.
— Это ты ещё накормишь? — весело ответил Дима, вставая с места. — Мы ещё посмотрим, кто у нас тут снег есть будет!
Забрав чемодан, я спрятала его под своей кроватью и постучалась в комнату родителей. Они о чём-то весело болтали, иногда подкалывая друг друга. Смотря на маму такой счастливой, мне хотелось улыбаться. Надеюсь, её сердце не разобьётся вновь…
Сообщив им о том, что я выхожу, мы с Димой оделись в куртки и вышли из дома, каждый хихикая про себя.
Забрав ещё соседские санки, мы побежали в сторону снежных горок, которые уже успели образоваться. Или дети помогли. Вообще, февраль мне нравился своей непогодой. Вчера ливень, сегодня снежная буря, а завтра, может быть, лавина.
Кинув где-то в снегу сани, я слепила снежок и бросила в Диму. И как же я смеялась, когда снежок попал прямо ему по лицу!
Удивлённо посмотрев на меня, он убрал снег и побежал на меня, а я стала убегать, потому что знала, что скоро окажусь в снегу с головой. Мы бегали так по кругу, пока он не догнал меня и крепко схватил.
— Отпусти! — крикнула я, пытаясь вырваться.
Засмеявшись, он поднял меня в воздух и с грохотом бросил на мягкую горку снега так, что мне даже больно не было. Он это знал, поэтому спокойно, так же, как бросил меня, упал рядом со мной.
Мы одновременно захохотали и начали кидать друг в друга снег. Было так весело, что даже морозный воздух не пробирался сквозь куртку.
Повернувшись к нему, я засмеялась от картины, которая открылась мне: Дима, строящий ма-аленького снеговика. Он посмотрел на меня непонимающе и протянул снеговика мне. Я тепло улыбнулась, но всё равно забрала у него маленького снежного человечка.
А в следующую секунду он снова толкнул меня в снег и лёг рядом. Потом приподнялся, оказавшись надо мной, и поцеловал. Холодные губы касались моих тёплых губ, и от этого искрения, поцелуй чувствовался в разы больше.
Он целовал меня так, как не целовал никогда. Нежно и с любовью. А я отвечала почти так же. Моё сердце трепетало от каждого прикосновения и я знала, что оно точно постепенно открывает свои двери для Димы. Но в то же время мне было от этого страшно. Я боялась разбитого сердца…
Отстранившись, он встал и помог встать мне. Мне было бы неловко от румянца на щеках, но он у меня и так всегда есть зимой на холоде, поэтому я свободна на него пялилась, улыбаясь как дурочка. И чувствуя, как в душе взрывается точка, превращаясь в целую вселенную.
Сыграв ещё немного, мы с ног до головы мокрые вернулись домой. Мама нас встретила с удивлённым вздохом. И сразу отправила по разным комнатам переодеваться. Я надела тёплые зимние пижама, а Дима домашнюю футболку и серые спортивки, в которых он ходил увереннее, чем в самых своих дорогих вещах. И это было так мило и комфортно, что я невольно представила нас вместе лет через десять. Мы живём вместе и я его таким вижу каждый день…
— Посмотрим какой-нибудь фильм или сериал? — спросила я, усаживаясь на диван рядом с папой. Непривычно, но до боли хорошо от этого на душе.
— Может, «Гарри Поттера»? — предложила мама, забираясь на кресло с ногами.
Никто против не был, поэтому уже через десять минут мы наслаждались просмотром первого фильма из всех восьми про мальчика со шрамом на лбу.
Я сидела между папой и Димой и не могла решить, на кого опереться. И мысленно я подметила, что именно в этот момент мне хотелось быть ближе к Диме. Поэтому я забралась на диван тоже с ногами и положила голову на его плечо. Сразу стало в разы удобнее сидеть, а фильм стало чуточку комфортнее смотреть.
— Может, пирог приготовить? — внезапно спросила мама, когда на экране показали огромные столы, ломящиеся от еды.
Мы посмотрели на неё удивлённо, и только Дима весело кивнул, рассмешив маму. Поэтому мы поставили фильм на паузу и мама пошла на кухню, чтобы приготовить пирог. А мы достали карты УНО и начали коротать время, пока мама не закончит с готовкой. Но она зашла к нам слишком быстро.
— Там голубики не хватает, может, вы сбегаете и купите? Всего семь вечера, магазины открыты, — мама была почти вся в муке, поэтому мне сложно было просто одеваться, не смеясь.
Дима вызвался пойти со мной, поэтому, одетые в пижамы под куртками, мы взяли деньги у мамы и вышли из дома. В подъезде было темно, но фонари на телефонах спасали ситуацию. И уже через пять минут мы были почти у магазина.
Но Дима вдруг остановил меня и поцеловал. Так неожиданно, что я чуть не выронила кошелёк. Ответив ему, я крепко обняла его за шею и приподнялась на носочки, чтобы быть ближе к нему. И чтобы ярче почувствовать вкус его губ.
Этот поцелуй был таким чувственным, что мне пришлось первой отстраниться от него. Сердце билось в агонии, а дышать было очень трудно. Я без понятия, что это было за желание, но кое-что я поняла отчётливо…
— Я люб… — я собиралась наконец-то открыть полностью ему путь в моё сердце, но резкая боль в голове и потемнение в глазах помешало этому. И единственное, что я запомнила до того, как погрузилась в темноту, это Димино лицо в крови и три фигуры над нами…