Глава 4
Утро. Оно всегда наступает слишком рано — особенно когда за окном май, и воздух такой теплый, липкий, будто пропитанный медом. Теплая кровать, одеяло, в которое так хочется зарыться с головой и не вылезать до самого сентября. Но мир не спрашивает, чего ты хочешь. Мир просто врывается в комнату вместе с криком младшего брата. Резким, пронзительным, как сирена.
— Ну почему нельзя потише?!! Я хочу спать! — Маша бросает в стену подушку, но голос Ильи не стихает.
Потом он уже стоит в дверях, в пижаме с динозаврами, смотрит на нее серьезно, как взрослый, который знает правду. — Мася, ты сегодня ведешь меня в садик. — Ма-ам! — кричит Маша в пустоту коридора. — Это нечестно! Голос матери доносится с кухни, спокойный и непререкаемый: — Не обсуждается! Ты ведешь малого!
Мир взрослых — это сплошные «не обсуждается». Маша срывается с кровати. Часы, как всегда, не на тумбочке, а на полу, будто сбежали от нее за ночь. Утренний ритуал: ванная, легкий слой туши на ресницы, чтобы глаза казались больше, глубже. Одежда — что первое попало из шкафа. Все внутри сопротивляется, каждая клеточка.
Дорога до садика — это пытка мелких шагов и бесконечных «почему». Воздух пахнет сиренью и асфальтом, прогретым за день. Наконец, калитка. — Ну все, я пошла домой. Пока. — Пока, — бурчит Илья, уже не глядя на нее.
И вот она одна. Маша достает из кармана белые наушники — потертые, с трещинкой на корпусе, но самые любимые. Включает трек. Звук заполняет голову, вытесняя все: и утреннюю злость, и тяжесть в висках. Губы сами шепчут слова:
Они видели небо, Видели вместе, Падали в воду, Зажигали гирлянды…
Песня — это побег. Прямой рейс из скучного мира в тот, где есть только музыка и скорость мысли. Она шагает быстрее, почти танцует, забывая про время, про садик, про маму. Дома — пустота. Тишина, нарушаемая только гулом холодильника. Она ест стоя, у окна, потом падает на диван, включает телевизор. Мелькают лица, реклама, знакомые до тошноты сюжеты. Веки тяжелеют. Мир расплывается.
А потом — резкий, холодный ужас. Она смотрит на часы, потом на дату в телефоне. — Блин. БЛИН! Сегодня же восемнадцатое. У малого день рождения. Начинаются домашние сборы, подготовка и праздничная суета.
Вечер проходит в тумане: ужин, торт со свечкой, подарок — конструктор, который Илья тут же начинает собирать и не обращает внимания на толпу взрослых и других детей. Телевизор бормочет себе под нос. Маша смотрит в экран, листая программы. Нашла футбол. «Севилья» — «Ливерпуль». Почему бы и нет? Все лучше, чем пятый повтор «Игры престолов» и родственники. Она тихо слилась в другую комнату и не заметила как все разошлись.
— Ура-а-а! Гоооол! — ее собственный голос вырывается неожиданно даже для нее самой. — На 35-й минуте, номер пятнадцать, Даниел Старридж!
— Ты чего кричишь? Малого разбудишь! — шипит мама из кухни. — Всё, спать! Завтра в школу.
— Да больно нужен мне этот футбол, — бурчит Маша, но уже идет в свою комнату.
Она не любит футбол. Она просто не любит этот день. Ненавидит, что почти все проспала. Ненавидит мысль о завтрашнем дне. О школе. О Насте, которая будет снова цепляться, ухмыляться, показывать пальцем. «Вечно она…» — мысль обрывается на полуслове, тонет в темноте. Сон накрывает, как волна.
А потом — снова утро. То самое, чудовищное, каждодневное. — Почему так быстро? Я же только что заснула, — шепчет она в подушку.
Звонок будильника режет тишину. Маша смотрит на телефон — зеленый чехол, потрескавшийся экран. Ее главный враг каждое утро и единственный способ связи с миром. — Выкину. Разобью. Блин… жалко. Ладно, живи. Но на каникулах я тебя отключу. Навсегда. То есть… на лето.
Сборы — это мука в замедленной съемке. Джинсы, футболка, рюкзак, набитый невыученными уроками. Дорога в школу — серая, знакомая до каждой трещинки на асфальте. И мысли. Они всегда приходят именно здесь, на этом пятисотметровом отрезке между домом и школьным зданием из желтого кирпича.
Сегодня они снова о нем. О Даньке. Троюродном брате, почти призраке из прошлого. Почему именно в этом году? Почему сейчас? Почему он решил позвонить именно на день рождения?
Она вспоминает. Ей шесть. Мир еще кажется большим и добрым, хотя уже дает трещину. Она знает названия всех планет, может умножать в уме двузначные числа, читает книги не по возрасту. Но есть вещи, которые не объясняются в учебниках. Например — почему папа больше не живет с ними. Почему мама плачет по ночам. Почему слово «развод» такое холодное и тяжелое, как камень. И почему после этого они перестали видеться с Даней — ее тогдашним лучшим другом, почти родным братом.
Девять лет тишины. Девять лет, где он был просто воспоминанием, старой фотографией. А потом — звонок. Неизвестный номер. И его голос, уже не детский, а низкий, спокойный: «С днем рождения, Маш».
Откуда у него номер? Сначала было много вопросов. В процессе диалога у нее стало все на свои места. Ее мама, которая работала в тойже кадетке, там где ее все знали и там был он. В тот миг мир сжался до размеров телефонной трубки, а внутри что-то старое и замерзшее вдруг оттаяло. Теперь они снова общаются. Словно и не было этих девяти лет. Словно они всего лишь вышли в разные комнаты, а теперь снова встретились.
«Вот, блин, школа, — мысль резко обрывается. — Слишком близко живу. Или слишком быстро иду. Никогда не успеваю додумать».
Она заходит в здание, кивает охраннику — немому свидетелю ее каждодневного маршрута. Лестница. Первая ступенька. Вторая. Пятнадцатая. Шестнадцатая… И тут — он.
Не Даня. Другой он.
Миг. Один только миг. Взгляд, скользнувший по ней. Запах — не маминого одеколона, а чего-то чужого, свежего, с ноткой цитруса. И улыбка. Легкая, едва заметная, направленная прямо на нее.
Сердце пропускает удар. Мозг отключается. Стооооп. Мне. Улыбнулся. Кто? Как? Зачем?
Ее внутренний диалог, обычно такой болтливый, обрывается на полуслове. Остается только белый шум в ушах и одна четкая, яркая, пугающая мысль, проносящаяся, как вспышка:
Это был…