🌓
Хруст пальцев и неслышный плеск водной глади о кости.
Ломая себя и вспоминая, Харон наполнился завистью. Он завидовал своей непрожитой жизни, своему несбывшемуся счастью. Его счастьем была душа Джисона — его покой и безопасность. Он не смог уберечь любимого. Погубил любовь. Безжизненные глаза, залитые мазутом, то открываются, то закрываются, а Душа смотрит, не моргая, словно боится. Стоит прикрыть веки хоть на миг, и Харон — его Минхо — исчезнет. Пеплом развеется, впитается в туман и пылью уляжется ковром на реку.
Душа смеётся, а лодка то и дело тормозит. Харон не может осознать, что слёзы — это не всегда боль, а смех — отнюдь не радость. Почему же ему самому хочется выжать из себя всю горькую соль?
Ветер-подарок стихает и больше не ласкает, но каждый поцелуй Души всё теплится на коже невидимыми ожогами. Черви в восторге и на грани сумасшествия. Харон раздавлен и заживо погребён. Размазан душевным смехом. Он такой голодный до чувств, что способен обернуться монстром и сожрать Душу. Чувствует, что она — его, и держится от зависимости подальше.
Расстояние небольшое, едва ли могильная плита между лицами поместится. Харон смотрит вперёд, в тёмную бесконечность, а Душа светится счастьем. Для неё смерть не наказание, а словно искупление. Плата за чужую ошибку или сдача в качестве подачки за смелость.
Джисон смело убил себя, спустился почти в Ад, чтобы найти Минхо, а он не помнит... Он ни черта не помнит...
Весло исправно толкает лодку вперёд, и всё, что вихрем пролетело в голове, встаёт на свои места. Устроенный бардак был временным, но следы воспоминаний всё же причинили немалый ущерб.
— Ты пел мне раньше.
— Пел. Всегда пел. Тебе нравился мой голос, а мне нравились твои глаза, — подушечками пальцев Джисон осторожно касается лба и убирает скользкие пряди Харона от лица. Глаза скользят следом, и в них тепло, в них согреться и сгореть можно. — Они особенные. Всегда красивые и родные. Я потерял из памяти то, как мы познакомились. Совсем не помню, где и когда, но твои глаза помню. Вижу только тьму и твои глаза.
— Ты забудешь меня.
— Хотел бы я помнить всегда, но больше всего я хочу, чтобы ты вспомнил.
В подземном мраке душно и тихо, и поэтому несмелый ответ Харона Душа слышит задолго до — по глазам-зеркалам читает.
— Ты уже вспомнил.
— Я забыл свою боль рядом с тобой, и вспомнил радость. Но я не помню свою смерть, и тебя в жизни плохо припоминаю.
— А помнишь, как стал таким? Почему я призрак, а ты нет?
Заскрипели ржавые шестерёнки. Механизм запущен, и вопросы ускоряют движение. Только лодка снова встала посреди реки. Туман прибился к бортам, словно послушать хочет.
— Помню тьму и голос. Я просил о смерти, а смерть мне отказала.
Ошеломлённый и тронутый Джисон забирает у Харона весло, убирает в сторону. Сейчас истина открывается, и костные преграды кажутся неуместными в картине нового мира. Смерть — повелительница загробного мира, посмеялась, сыграла злую шутку с его человеком, который пожертвовал собой ради любимой жизни. Не своей — его души.
— А если я попрошу? — мягкий вопрос обнимает, накрывает плечи и укрывает с головой от смертельной реальности. — Я хочу попросить смерть о жизни. Отведи меня к ней.
А смерти нет. Всё вокруг — уже смерть. Душа теряется, потому что снова видит ответ в чернильных глазах. Джисон потухает на глазах, вновь обретая прозрачность. Решив бросить вызов самой смерти, жизнь в жилах запротестовала. Так просто она Джисона не отдаст, а живым в мире смертных места нет.
Он должен вернуться, должен исчезнуть. Душа обязана сплотиться с телом. Только так и никак иначе.
— Она слышит тебя, — хрипит Харон и собственным словам не верит. Для него смерть равно жизнь. Жизнь в тумане, в Луне, в реке и в лодке. Весло тоже живое, по крайней мере было когда-то. Эти кости были человеком, а теперь Харон держит их в руках и сам является смертью. — Она всё слышит.
— Тогда... — Душа оглядывается и глаза бегают в поисках, за что зацепиться. Всё гладко и мрачно. Душа улыбается сердцем. — Смерть, если ты слышишь, позволь моему человеку вернуться. Минхо очень долго страдал, и теперь я вижу, что его страдания не кончились. Он в коме, и сны его смертельны. Я встану на колени перед тобой, я готов встать на его место, только отпусти его...
— Замолчи!
И смерть заговорила, но не шелестом адской травы и даже не плеском протухшей реки. Харон рассыпается на части от просьб, что режут слух. О чём его Душа говорит? Зачем такие жертвы?
— Минхо, ты пострадал из-за меня, и я хочу тебе помочь. Возвращайся.
В вечном мраке Стикса, где мёртвые уплывали вдаль от своей судьбы, мрачный перевозчик Харон не просто увидел проблеск жизни, но и ощутил по-новой смерть... Он почувствовал, как жилистые пальцы чёрного тумана захватили в плен его шею. Смерть тянет его от жизни подальше, а Душа противится, не отпускает и крепко сплетает пальцы в надёжные узлы.
Запретное и невозможное пробудило в червивом сердце жажду жить, страсть к свободе и голод по любви. Харон хочет вернуться, но его душит собственное желание. Это смерть осела третьей в лодке.
Материя из непроглядного мрака шёлковым полотном поглаживает Харона и липнет к Джисону. Не холодно, не больно, даже не страшно. Потому что смерть заманчивая. Она шепчет, что заберёт всю боль и подарит покой. Она манит жертву в золотую клетку, зарытую под землю, но клетка быстро превращается в костяную темницу. Хан улыбается, но не сдаётся.
— Однажды ты пыталась обмануть меня, притворившись звездой. Ты запутала меня, чтобы я не нашёл его, — губы лепестками расцветают в улыбку розовой розы. Смерть шепчет громче, яростнее, а Душа гасит гнев звуками надежды. — Я был ослеплён, но теперь я вижу... Я вижу, что Минхо всё ещё больно и это несправедливо. Отпусти его. Ты не можешь о нём позаботиться. Позволь вернуться, чтобы заботился я.
Знакомое слово Харона заклятием пробуждает ото сна. Раз за разом, когда он перебирал воду веслом и перевозил покойных на покойные берега, тоска усиливалась. А где тоска, там и несправедливые сожаления. Раз за разом он забывал былое, смотрел на души бесстрастно и с болью в рёбрах продолжал свой путь. Монета за монетой, мёртвые мечты за страшными рыданиями, отчаянные взгляды за окрепшими телами. Бестелесное должно было стать твёрже и огрубеть за долгий путь в пустоту. Тогда почему Джисон от спора со смертью обращается в призрачное ничто? Это иное наказание или победа жизни, что сохранила сердцебиение молодому человеку?
— Его не спасти, — стонет смерть, взмывая вверх. Она крутится роем бесцветных пчёл и необъятным ульем падает на головы полумёртвого и полуживого. — Вернёшься ты, а он останется, — чернота рассеивается, чтобы собраться воедино длинной тонкой фигурой с руками-вёслами. Смерть обнимает Харона со спины и улыбается созвездиями из-за плеча. — Он мой, а у тебя ещё вся жизнь впереди. Уходи! Уходи и не возвращайся!
Пустой куклой, набитой вековой пылью, Харон смиренно склоняет голову. Он почему-то всё ещё помнит вкус солёной карамели и в памяти держит одну футболку на двоих... Он отдал свою жизнь, чтобы другая жила. Смерть права, и он теперь — её. Джисону нужно жить, чтобы мука была не напрасной.
Харон хочет забыть, но для этого нужно отпустить.
Гнев и горечь, которые давно-недавно он испытывал к смертным и к себе, сменились смирением. Штиль. Он — река. Он — весло. Он — лодка. Он — Луна. Он мёртв навсегда.
— Позволь ему решить, — молит Душа, проходя очередное испытание временем. Он слабеет, и Харон больше не чувствует чужих рук в своих льдах. — Дай шанс. Пусть ступит на берег, пусть сделает шаг и выберет: жизнь или смерть.
— Ему будет больнее, если он вернётся, — тьма проглатывает Харона кусок за куском. Пожирает, обнимает и проникает к червям. — Ты желаешь ему боли?
Невозможно обыграть смерть. Если она решила, то так тому и быть. Её воля — закон, но Душа полна вины, и именно она двигает призрачное тело вперёд. Она заставляет Джисон обнять Харона снова... Ещё раз...
Душа молчит, не отвечает, и действие громче крика. Хан показывает, чего действительно добивается. Свободы, хотя бы для его человека. Пусть даже этой свободе будет спутником боль.
— В тебе живёт любовь, — не унимается смерть. — А он свою похоронил. Отдал мне в руки и забыл.
— Твоя вина. Не его.
Харон молчит и тихо всхлипывает аккомпанементом к диалогу Души и погибели. Его судьба навсегда связана со Стиксом, а прогнившее сердце сделало хрупкий удар по этой неизбежности.
— Он выбрал смерть, а не жизнь, — тьма сгущалась и когтями разрывала плоть. — Так уважай его решение.
— Зачем мне такая смерть, что хуже жизни? — разлилось по мутной воде дальше берегов.
Харон пробует прогнать рой кишащей вокруг нечисти. Он дезориентирован и напуган.
— Неужели ты думаешь, что я позволю нарушить законы мира мёртвых ради любви? Неужели ты посмел решить, что я забуду твоё стремление к разрушению? Ты просил, и я подарила то, что ты хотел. Я оставила тебя мертвецом, так чем ты недоволен?
Минхо пробует улыбнуться.
— Отпусти меня, — он очень слаб, как и ощущение присутствия Души рядом. Джисон исчезает слишком быстро, или это смерть чересчур медленная... — Уважай моё решение.
Смерть — это тёмная материя вселенной, невидимая и неощутимая, но все же присутствующая и влияющая на все сущее. Она способна порвать пространство, загубить время, но до интимных уголков сердца ей не добраться. А именно там любовь творит равновесие и хаос. Смерть здесь — это то, что видят ваши глаза в интриге, через ужас. Все боятся смерти, но все ей очарованы... И это очарование определяет ценность жизни перед неминуемым концом.