🌒
Прежде руки Джисона лишь пытались коснуться, а теперь вовсю трогали, гладили и растирали одну чёрную слезу меж пальцев.
— Ты помнишь, Минхо? Скажи, помнишь меня?
Душа сгибается, и в тот же миг лодка качается. Хан слышно бьётся коленями о днище, но тёплых рук не убирает. На глазах он оживает, а Харон не понимает, почему Кара адская до сих пор его не настигла? Но ведь это не он тянулся, а душа? Он не виноват. Всего-то нужно встать, схватить одинокое весло и ударить об воду. Не получается.
— Спой мне ещё.
Загадочная просьба кистью умелого художника вырисовывает странную эмоцию на лице Джисона и скрипичным ключом заводит струны голосовых связок. Вжавшись горячим лбом в чужой холодный, Душа поёт по-новому. Медленно, плавно, с любовью.
Голос мёдом льётся в уши. Сводит зубы и пальцы заворачивает. Знал бы Харон наперёд, что одной слабостью он даст волю всем остальным — ни за что бы не позволил Джисону петь. А поёт тот ласково, словно мелодией пытается отмыть прогнившую натуру. Слово за слово... Чёрная отрава вновь разъедает глаза и Душа ловит скупую слезу. Та горькой каплей покоится в ладони на линии жизни, которая кончилась. Всё.
— Ты что-нибудь помнишь?
Не вопрос, а разрушение слепой веры в то, что ничего в памяти не осталось. Всё умерло, сдохло в одночасье. Но эхо ведь напоминает, и Харон, смыкая веки, вспоминает. Он видит прежнего себя, но без лица и ярких пятен красок. Ему невыносимо было жить, и вся та ненависть сожгла хорошие оттенки.
— Я ничего не помню, но ты посмотрел мне в глаза и я почувствовал.
— А если поцелую? — Душа беззлобно портит ауру смехом. Душа пылает, и хочется к огню прижаться и согреться. — Я поцелую, и ты вспомнишь?
И на губах доспехи поцелуев. Один за другим. Мёртвое лицо белее снега под настом нежности. Картина болью. Харон смотрит в упор, но уже не сквозь Душу, а внутрь. Там правда бьётся сердце.
— Оно спрашивает, — Джисон крепко держит руку мертвеца, а ту магнитом тянет прикоснуться к живому. — Сердце спрашивает про тебя.
— И что мне ответить?
— Тебе нужно вспомнить, Минхо.
Имя чужое, но по-родному откликается в пещерах за прутьями-рёбрами. Паразиты, что наполняли его от края до края, теперь в панике. Харон открывает для себя страх. Ему страшно признавать вслух, что он не хочет вспоминать. Собаке, посвятившей всю жизнь одному хозяину, тоже страшно помнить пинки и раны под шерстью. Харон щетинится, пытается руку оторвать, но Душа противится. Не отпускает. Снова тянется к губам — всегда холодным и навсегда мёртвым.
— Как давно ты не помнишь? — тепло прямо в губы и дальше, до лёгких, желудка, до тех самых прожорливых червей. — Не убеждай себя. Поверь мне. Я помню тебя.
Лихорадочно стучит одно сердце и в том же ритме бездушный перевозчик душ глотает воздух. Ему он не нужен, а воспоминаниям — необходим.
Душа улыбается. Опять. С Душой явно что-то не так. Она должна страдать, но теперь в её руках мучается Харон.
— Когда-то у тебя был пирсинг. Вот тут, — пальцы зефирные, трогают губы. — Мы делили с тобой белые футболки. Я любил засыпать на твоей груди, а ты любил меня, помнишь?
Нет. Нет. Нет.
Это не Рай, но и Адом не пахнет. Царство снов далеко, и Харон не спит — это ему тоже наказание, чтобы работал всю смерть от начала до незримого конца.
— Мы любили зелёный чай с мёдом. Я пил всегда горячий, а ты — жутко холодный.
Откровения напоминают ту же песнь, что выбила из колеи. Харон своими мерзкими ладонями-льдинами накрывает руки Джисона. Луна всё видит, а вода подглядывает. Им не нравится, как Харон тянется к живому, и они против чужих рук у лица. Харон принадлежит смерти. Луна, река и туман — сторожевые псы. Они рычат и скалятся.
— Как я умер? — в чужие-родные пальцы шепчет Харон, и Джисон опять улыбается.
Улыбка заменяла ему слёзы, но давно мёртвому это не понять.
— Ты защитил меня. На улице ко мне пристали прямо возле дома. Ты бежал так быстро, а я кричал тебе остановиться, — Душа закидывает голову и истеричный смех фонтаном вверх. — Ты пострадал из-за меня и долго мучился в больнице. Ты не любил свою жизнь, Минхо, не ценил, но мою берёг. И я был рядом каждый день. Ты просил о смерти, потому что боли было много. Больше, чем моей любви. И ты просил врачей дать тебе умереть. Я плакал, но обещал разделить смерть с тобой, — голос под стать «с обрыва вниз». Душа казнила себя. Хан Джисон страдал и заражал Харона новым чувством. По щеке неторопливо льётся жидкий торф — кровь болот. — Ты впал в кому, и все дни я молился, чтобы ты открыл глаза. Я устал, Минхо. Ты не просыпался. Я выпил таблетки и лёг рядом. Я слушал твоё медленное сердце и обнимал так, как мне нравилось. Я тоже уснул, а потом было темно, непонятно и страшно. Потом была звезда, и я решил, что это твоя душа.
Молчание — гильотина. Звуки умерли, а сердце вопреки условиям стучит всё громче. Джисон оживает, а Харон, в объятиях его тёплых рук, погибает.
Нельзя привязываться к людям. Они уйдут, и что останется? Жить без сердца в пустоте — вот удел влюблённых до смерти. Джисон нашёл своего человека. Как и хотел. Как и обещал когда-то, отдавая на хранение свои чувства безвозмездно. Хуже всего — отдавать сердце целиком, без жадности и корысти. Джисон отдал, но не пожалел. Его один-единственный встретил его в загробном мире.
Это ли не то, о чём он тихо мечтал, когда глотал горсти препаратов?
Пока Луна разбрасывала светлые искры по Стиксу, Харон сочинял желание... Пусть все люди забудут о боли. Она невыносима. Мертвецам тяжело, а живым и подавно. Пусть не помнят о боли и те, кто когда-то её причинял.
— Ты умер из-за меня?
— Я пойму, если ты меня не поймёшь, но и в жизни, и в смерти я могу любить только тебя.
Харон чувствует. Сжимает зубы, прячется во мраке и необъяснимо чувствует иное — не больное. Куда пропала вся его боль? Язык любви Души — прикосновения, и он кричит, обнимая. Он вопит, вдавливая пальцы в лёд. Не плачет, а смеётся. Ему сейчас легко, и это «сейчас» не имеет ограничений. Можно смеяться долго — всю смерть, а можно обнимать бесконечно — словно всю жизнь.
— Я не хотел без тебя. Не хочу.
— Мы доплывём и расстанемся, — слова о будущем волнуют и ускользают. Душа их отгоняет. — Я тебя забуду. Мой крест — плыть, и память мне не нужна.
— Но ты вспомнил? Вспомнил, как любил пирог с грушей и солёную карамель? Ты ведь вспомнил, что мои футболки — это и твои футболки? Ты должен вспомнить, как любил мою жизнь, потому что я никогда не забуду, как ты не ценил свою.
Харон давно, а может, и недавно заперся от всего до бесчувствия. Он видит грушевый пирог, чувствует карамель в венах, ощущает хлопок на коже и кивает. Он ссорится с собой без лишних слов. Он не должен помнить.
— Я всё забуду.
— Тогда давай не поплывём? — поцелуй украшает лоб. — Давай останемся здесь? Надолго. Навсегда.
Маленькое сердце билось оглушающе громко. «Здесь» нельзя. «Навсегда» неправильно. Не поймут и не примут.
Душа трёт душу и смеётся от безысходности. Харон вновь плачет и маску скорби обливает темнотой. Весь мир был мокр от его слёз. Весь мир уместился бы в одной чернильной слезе. Душе многого не надо. Ему нужно «здесь» и «сейчас».
— Минхо, пожалуйста.
А Харон-безумец поверил, что можно спаять прошлое и настоящее. Попробовал склеить жизнь и смерть, и горько стало. Стыдно. Душа — его душа — ушла к нему, а он не может с ней остаться.
Весло опять в руке покалывает холодком. Стоя на коленях, Харон гребёт вперёд, и чёрный дождь больше не помеха. Он не должен вспоминать, а должен помнить лишь одно — лодка и весло. Это его крест.
Долгое молчание снова будет ответом.
Хочется уточнить, что время действительно отсутствует на реке Стикс. Каждое прикосновение Души к Харону может длиться пять живых минут, а может, и все сто лет. Нет правильного и неправильного времени. Вы сами решаете, как долго губы Души задерживаются на губах мертвеца. Я отдаю вам право придумать самим, сколько Харон наказывал себя беспамятством. Это ваш крест.