🌑
Важно (!) Не забывайте лапками печатать мысли, ведь мне это важно 🐾 И добро пожаловать на реку Стикс...
Неторопливо течёт вода. Лодка из прочных костей смертных тянется по течению к дальним землям, откуда один за другим по мосту, рыдая, люди шагают в мир иной. Через реку Стикс, усыпанную прахом-пеплом, они ступают без следа к одному берегу... Туда, где пристань покойных. Туда, откуда дороги назад нет. Туда, где лишь мрак на горизонте...
Дни теряют смысл, а время обрастает легендами, что когда-то оно было и где-то оно до сих пор есть, но не здесь. Точно не в пограничье между миром живых и смертных. Харон гребёт веслом и о ветре мечтает. Когда он ощущал прохладные поцелуи воздуха в последний раз? Как давно его судьба — эта лодка и весло?
В карманах плаща, облитого нефтью, пусто, но скоро там зазвенят монеты, которыми умершие отплатят за нелёгкий труд. Это такая мелочь: встретить блуждающую душу и отправить её на покой. Не он один такой тут, этот всегда молчаливый Харон, со своей помощью, граничащей с рабским трудом. Их много, и все они рабы смерти. За какие заслуги их души лишили шанса упокоиться? Кем прокляты они были, что теперь их участь — чужие рыдающие смерти у ног?
А ведь неизвестно-когда у него было своё имя, он был человеком с живым сердцем и разумом. Нéкогда он мог говорить, но сейчас ему слова без надобности. На краю последней бездны все стенания бесполезны. Плеск тягучей воды говорит за него. Взгляд порой кричит. А люди страдают и просят суда. Но не ему решать. Уже не человек, вечный должник, странник загробного мира в неудобном чёрном плаще...
Туман глотает реку извечного покоя. Лодка скрывается за призрачным дыханием. Всегда мрачный перевозчик душ скользит с веслом наперевес только прямо. Берег пуст, и мрак вокруг царапает нутро, ощутимо нанизывает остатки человечности на лезвия-иглы и крутит на свой лад. Рукоять весла прокручивается. Ладонь мёрзнет от холода чужих пустых костей и грубеет. Никому никогда не внять, как противно держать в руках останки. Трупного запаха никому не понять, а Харону этот смрад не чужой, едва ли не свой родной.
Две лодки трогаются с дальних очертаний мёртвой земли, и надрывный плач накрывает водную гладь. Крик. Ещё крик. Некому жаловаться, получается лишь рыдать. Чёрствое сердце привыкло взирать сверху на несправедливо убитых и смертельно больных. Душам дай волю излить боль — они щедро поделятся своим горем. Не пожадничают. Перевозчики слушают, впитывают, но не застревают и не запоминают. Им всё равно. Вода за кормою шепчет иную песнь, и слышат они только её.
При Луне-свидетельнице Харон поднимает голову ввысь — во мрак. Спокойно. Тихо. Мёртво... Его память намертво выели черви, а в сердце жуки-трупоеды проделали дыры. Им там хорошо, а Харону больно. Глаза-стёкла светятся. У него нет воспоминаний, не осталось тёплой крови, он лишён всех эмоций и чувств, ведь сердца тоже больше нет. Пусто. Больно и пусто. Боль — единственное, с чем приходится мириться. Не жить, а существовать. Везти из мира прочь, и не оглядываться в ночь...
А ночь всегда — она бессмертна.
Шелест и хруст стучат по вискам. Дымка рассеивается аккуратными кулисами, и одинокий серый берег больше не одинок. Лодку качает. Душа садится позади, и долгий путь начинается со скрипа мелкого песка о днище костяного судна.
Харон готовится молчать — это единственное правильное. Душа тоже молчит, и это подозрительно. Люди любят жизнь — Харон откуда-то понимает это. Человеку важно жить, но как только нужда проходит, так по мосту неторопливо бредут убитые самими собой. Совсем младенцы доползают позже — они не виноваты. Они жизни не знали, но даже они кричат и обливаются прозрачной солью. Душа позади всё ещё хранит молчание и странность манит посмотреть... А вдруг сбежал? Что если облик парня с чернильными волосами и глазами-жемчугами решил пойти ко дну?
Тогда беда. Харон не получит плату. Похоронные монеты — вот цель и средство существовать. Зачем? Почему? Ему не объясняли, а если и говорили, то он не помнит. Знает, что важно, нужно, обязательно, и слепо верит... А вера тонкая материя — её порвать легче простого. Бывает, подставишь спину, и тут же тысячи ножей пронзают плоть. Бывает, что от лезвий остаются следы, если начисто смыть кровь. Харон не смывает. На его спине десятки прорезов, сотни шрамов, и всё чёрное, давно уже гнилое.
Молодая Душа на месте. Щёки ватные, глаза игрушечные, тело хрупкое, укутано в мягкую клетку. Ноги кривые, раскрашены в чёрное, а ступни дрожащие спрятаны в белое. Каких только нарядов Харон не повидал: от причудливых неоновых тряпок до расшитых золотом тканей. Сейчас время другое, а плащ его всё тот же. От него могильным холодом веет.
Туманные образы бегут от лодки прочь, торопятся к берегу. Там новая законченная жизнь, а значит, и ещё один проводник под пристальным надзором Луны выполняет свою работу. Должники стараются отработать долг. Только кому задолжали? И как скоро близок конец? Они не знают. Им будто бы не важно...
— Долго мы будем плыть?
Тупым ударом вопрос попадает в голову. Харон поджимает губы и щурит глаза. Руки мёрзнут, но двигаются... Вперёд, только вперёд...
— Что это вообще за место?
Молчание — тоже золото. Харон это выучил, но голос Души такой сладкий, что захотелось поддаться и горечь свою одинокую подсластить. Черви внутри шевелятся. Весло беззвучно плескает тёмную воду.
— Это Стикс — река без начала и конца, — взмах руки и хруст в позвонках. Плащ, будто вторая искусственная кожа скрипит, мечтая рассыпаться. Харон тоже хочет. Не мечтает, а Луну просит о пощаде, потому что больно. Взмах. Всегда больно. — Это конец жизни и начало смерти.
— Значит, я правда умер? — душевный голос холодком обдаёт и без того ледяную кожу.
Харон через невидимые препятствия оборачивается. Грустно. Не ему, а Душа зачем-то грустит. Сам он не помнит, как ощущается внутри уныние, печаль, тоска и скука, но знает, что Душе тяжело. Люди грустят о своём, а ему никак. Только больно и всегда холодно. Это и чувствами не назвать, поэтому тишина спутником всегда рядом. Язык за зубами. Тени под глазами.
— А я смогу переродиться?
И снова поворот. Весло качается в руках, но оно никогда не посмеет выскользнуть. Они с ним навечно, как неразлучный мрак внутри и снаружи. Темно. Одиноко. Только кости видно, и лодку, что по глади медленно двигается прямо и всегда долго.
— Я не знаю, — стальным голосом Харон сопровождает такой же металлический взгляд. Режет Душу без ножа, а Душа мягкая — не поддаётся. — Не мне решать.
А кому? Судьба решила, что парню с чётким сердцем на шее больше жить не стоит. Смерть забрала его себе. О чём был спор, раз ставка сыграла в её пользу?
— Меня звали Хан Джисон, и я умер, даже не дотянув до двадцати пяти, — минута молчания — дань прошлому. Душа смеётся тихо, совсем прозрачно и отпугивает туман дальше. — Я так многого не успел, — вздох тяжёлым сожалением кренит лодку вправо. Выдох — качает её влево. — Но что я не успел?
Абсолютно чёрным светом пылали глаза перевозчика, а Душа в этом свете тускло мерцала.
— Как ты умер, помнишь?
Дорога по мосту занимает у каждого по разному. Одни пробегают путь быстро, другие тащатся, как на вторую казнь, безбожно долго. Минуты никогда не подскажут, а дни, месяцы и даже годы посмеются. Их нет. Есть только души и пустота.
— Я помню, как пытался спасти человека, — душа боится, и страх вновь качает лодку. Харон понимает, что сила чужой памяти будет препятствием. — Я не помню лица, но мне тепло вот тут, — и ладонь приклеивается к душе.
Харон всё видит. Черви шепчут, что там хранятся чувства, и чавкают назло громко — ведь у него больше полакомиться нечем. Эти бесы издеваются, а мгла давит на горло. Слов нет. И снова он гребёт, вдыхая смертельное одиночество.
— Помню, что испугался, — хрустом стекла слышится новое и непонятное. Душа не плачет, не рвёт и мечет, а просто шепчет с хрипом. — Я любил этого человека, а он не любил жить.
Какое же проклятие слышать и видеть. Харон хочет ослепнуть и потерять свой чуткий слух. В загробном мире нет места стуку, но он различает в паузах биение сердца. Это неправильно. Это ошибка?
Душа ползёт вперёд — проходит облаком сквозь Харона и роняет себя на носу белой лодки. Зрачки-монетки блестят искрами лунных капель. Тени рисуют на призрачной коже очертания эмоций. Душа улыбается. Мёртвый Хан Джисон чему-то живо смеётся.
— А ты любил когда-нибудь?
Вздор. Позор. Были бы в этом мире иные краски, кроме грязных серых, Харон облился бы с ног до головы алым-кровавым. Пунцовую пустил бы по венам и в горло бы залил глиняную смрадную.
— Нет, — ответ похож на яд, и Харон смиренно глотает неправду. Он не знает, что такое любовь. Не помнит. Ему больно. Это похоже на чувство трагичной любви? — Я ничего не чувствую.
— А как ты понимаешь, что ничего не чувствуешь?
Душа открывается, как врата, но не в Ад, а в Рай. И снова светло, словно под ногами не мертвец болтающий, а фонарь светящийся.
— Я не могу чувствовать.
— И как ты докатился до смерти такой?
Смех будто масло в огонь или керосин в копчёную лампу. Ещё никто не волновал реку смехом. Другие только дополняли Стикс слезами. А эта душа другая — явно больная.
— Я не помню.
Харон загребает волну за волной, и те без шума и капель послушно поддаются. Духота раскаляет воздух и жар целует лицо. Из-за него тоже больно. Внутри давно всё сгорело, только оболочке осталось истлеть. Если бы он не хотел забывать всё, он бы вспомнил в этот миг такое чувство, как стыд. Ему плохо, ведь, рискнув открыть рот, ему нечего сказать. А плохо — это всегда страдание.
— Я тоже смутно помню жизнь, — Душа не сдаётся. От скуки смертной и со стеной заговоришь, а тут не просто стена, а целое посмертное искусство в гранёном мраморе. — А тебя я запомню? Я бы хотел помнить, потому что ты... Ты напоминаешь мне моего человека.
Нет. Нет. Нет.
Харон и этого не знает, как и понять не может слов. Звуки слышит, но содержимое — скользкое — сбегает нагло от него. Душа пустая, едва видимая. Смотреть больше не хочется. Тишина спасает. Вечный баланс. На место совести внутрь пробралась всё та же боль. Каждое душевное слово — боль. Каждый взмах несуществующих ресниц — боль. Очередной немой вопрос, и фантомные руки, хватающие полы плаща, — больная боль.
Такого прежде не было. Болело, но не ярко. Страдалось, но тихо. А тут кричать хочется, отпугивая прожорливый туман к чертям собачьим. Харон гребёт, ведь должен. И смотрит вниз, хотя ведь запретил себе смотреть. Смотрит и легче становится. Болит, кусает, рвёт и трещит по швам, но больше от боли щеки не царапает и язык гнилой оставляет в покое.
— А хочешь, я тебе спою?
Печальные глаза трогали ржавые струны, а ласковый голос смывал многолетнюю ржавчину. Душа запела о чём-то прекрасном. Там звучала любовь, а Харон пусто смотрел вперёд, умоляя внутренности не переворачиваться с ног на голову. Всё должно быть так, как и положено. Червям следует сжирать его медленно, но верно, однако эти твари пустились в пляс. Песнь проникла во тьму, и Луна погасла. Теперь главным светилом стала Душа — Хан Джисон — погибший от любви и поющий о любви.
Река-предательница замерла. Весло застряло. Мелодия призвала ветер. Каменное лицо почувствовало чудное прикосновение. Неприятно, но хотя бы не мучительно больно. С каждой милей, пройденной по Стиксу, порывы усиливались, а песнь рекой лилась всё громче. Суровые края грубых берегов смягчились — это видно даже в непроглядной тьме. Харон вздыхает, опускает руки и без конца смотрит на Душу. Торопиться некуда.
Если течение времени тут забыто, то течение слезливой реки неподвластно никому. Но вот чудо — один голос, одна Душа, одна лодка и две смерти в её пределах, где Харон слышит эхо воспоминаний. Второе чудо? Привыкший к молчанию и скорби мрачный перевозчик опускается на колени перед полупрозрачной Душой. Джисон прочно отпечатывается в глазах. Закрытые веки хранят очертания и каждый волосок отросших смоляных прядей. Харон слушает... Душа поёт, а он песнь бывшего смертного слушает с замиранием сердца. Всё замерло. Даже то, чего и в помине нет.
— Тебе не нравится? — Душа смеётся, легко трясётся и беззвучно хлопает в ладоши. — Почему хмуришься?
Боль внутри кричала, а Харон молчал. Он не хмурился от новых лезвий между позвонками. Он всего-навсего не понимал, почему слышит что-то, кроме хруста своих костей? Внутри скрипело.
— Что-то глубоко внутри... — рука костлявая хватается за шею, ползёт ниже, а ниже его мёртвая душа, покрытая плесенью в желудках трупоедов. — Я никогда не чувствовал...
А тут вдруг ощутил тепло, и весло обратилось в обжигающее холодом нечто. Раньше не было лучше. Раньше было никак, а теперь — всё... Почти всё... И это всё такое горячее?
Джисон тянет руку. Небо сверху возвращает мёртвым безжизненный свет. Луна блестит, и рука Души пылает серебром.
— Возьми меня за руку.
Харон пытается, но не протянуть руку в ответ, а удержать себя от ошибки. Его обязанность — твёрдо стоять на ногах и грести. Души нельзя трогать. Но он уже на коленях и весло забыто. Что будет, если дотронуться? Настанет ли конец его света, если всё же коснётся?
— Твоя печаль, твоя тоска, — Хан смело улыбается и поджигает себя сигнальным огоньком, чтобы Харон не потерялся в беспросветной тьме. Вторая рука льнёт к ледяным айсбергам, что люди привыкли называть скулами. Он режется, но не больно. Душе не больно, и Харону тоже. — Мне это знакомо. Я знаю твоё одиночество, но откуда?
Время не вода. Времени нет. Больше нет. Есть вечность, и эту вечность душа сидит напротив глыбы чёрной боли и ладонями-салфетками старается стереть плохое хотя бы с лица. Им не мешает больше назойливый туман, плотной завесой возникший дымной стеной между ними. Мимо не плывут другие лодки. Никого и ничего. Только слабый свет из-за сломанной улыбки от души.
— Когда я умер, мне было темно, страшно, непонятно. Я видел звезду. Я думал, что это звезда-проводник на моём пути, и я шёл за ней, — Джисон шепчет нараспев, и Харон фарфором в его руках блестит. Скрипит зубами и дышит неправильно. — Я потерялся, сбился с пути и ошибся. Я долго искал тебя.
Улыбка — луч солнца — незаконно пробралась на судно. Непонятно, как попала в мир мрака и душевных скитаний. Харон глотает холодный воздух. Ветер тоже странник с чужих миров. В его привычном мире нет ничего... Только лодка и весло...
— Искал меня?
— Я вспомнил, — душа искрится и пальчиками с нежностью проходится по жёстким волосам, которые всегда были мёртвой частью. Призрак Души становится осязаемым. Его тоже можно потрогать, но Харону нельзя. — Коснулся тебя и вспомнил, Минхо.
Каждое слово зарядом било, и на глазах очертания Души становились всё твёрже, как и его уверенность, что Харон — его человек. Нет. Его учили грести, ему наказали носить плащ, от него потребовали выплюнуть воспоминания, и его же заставили замучить себя острой болью.
Он — никто. Он — страдание. Он — трагедия. Он — ничто. Он — пыль. Он — гниль. Он не Минхо... Ли Минхо?