🌔
Попадая в загробный мир, бестелесный дух во время путешествия по реке Стикс обязан окрепнуть, чтобы твёрдо стоять на ногах перед чашей весов, определяющей последний путь и место упокоения. Если душа слабеет, значит, ей рано умирать. Она вернётся...
Жизнь — произведение искусства, созданное живыми людьми. У каждого смертного свой собственный холст, свои собственные кисти и свои собственные краски. Душами люди способны создать красивую картину или мрачное полотно. Выбор за ними. Чтобы создать картину счастья, нужно использовать яркие цвета и сильные уверенные мазки. Необходимо рисовать сердцем. Нужно быть смелее и не бояться совершать ошибки.
Человеческая жизнь — это произведение искусства, которое никогда не будет завершено. На холст год за годом будут падать новые капли красок: рядом, по центру, сверху прошлых событий... Слой за слоем, душа будет продолжать добавлять цвета до самого конца — пока она жива. Потом смерть «подкупает». Кисти забываются, масло сохнет, и со временем рассыпается прахом. Незавершенная картина остаётся живой и прекрасной, если она была исписана любовью, страстью и смыслом. В противном случае, искусство погибает вместе с человеком. Забывается. Стирается из памяти и ума.
Хан Джисон был и холстом, и художником. Минхо являлся совершенным несовершенством. Их маленькая жизнь была забита смехом и улыбками. Джисон рисовал настроение, а Минхо, уподобляясь скульптору, лепил вокруг своей любви защиту. Он думал сохранить, сберечь и защитить, но он плохо старался. Забывая о себе и отдавая себя другому, он не замечал, как этой жертвой недоволен Хан. Тот хотел всё поровну: и любви, и боли. Однако получал всегда больше, чем отдавал. Джисон мучился.
Когда Минхо один без помощи и здравого смысла бросился отталкивать обидчиков, Джисон мог только с ужасом наблюдать, как несправедливость ломала его старания. Он рисовал Минхо здоровым и сильным, любящим и нежным, но на деле... Минхо оказался парализован на длительное время. Жизнь приклеила несовершенного к больничной койке, превратив в мусор. Джисон продолжал любить этот мусор и теперь мог отдавать больше, чем получать. Только горько было, а не радостно. Он заботился о Минхо, а тот мог лишь беззвучно плакать серыми слезами. Джисон слышал в них просьбы вырвать трубку из носа и дать ему задохнуться. Препараты не снимали боль, а лишь усыпляли. Однажды Ли Минхо не проснулся, и плакала погода. Джисон отмыл дождевыми слезами свой холст в надежде написать новую картину.
Он слишком любил, чтобы так просто отпустить. Он молился, пытаясь помочь, и, кажется, проклял любовь. Карма? Судьба? Шутка вселенной? Смерть.
Джисон решил, что не знает, с чего начать, но он абсолютно уверен, что знает, как закончить. Одна горсть таблеток — закуска перед смертью. Вторая — окончательное решение.
Если не сейчас, то когда? Если никогда, то сейчас.
Пелена будто чёрные очки — сквозь неё не видно жизни. Только смерть. Джисон не глядя обнял своего человека, тихо-тихо извинился, прижался ухом к сердцу и смирился с тем, что он уходит... Уходит, чтобы ещё раз обнять Минхо. Чтобы попросить прощения за то, что боялся защищать и не умел сохранять. Его тянуло вниз и душу высасывало. Он падал долго и всегда в темноте. Лишь один красивый блеск звезды смог остановить падение. Звезда затянула его в болото ожидания и бессмысленного хождения по чужим костям. Душа не сдавалась. Джисон пытался догнать точку под небом, но выше головы не прыгнуть, а до звёзд не достать рукой.
Он делал что-то не так.
Каждый раз далёкая красота отрезала кусочек памяти острыми лучами. Пронзала, ковыряла, забирала и оставляла дыры. Джисона тянуло назад, но он упорно двигался вперёд.
На губах усталость затихла, и река запела за спиной. В тумане сером Хан споткнулся, в невидимую грязь упал лицом и полз. Он оказался на берегу, а там знакомое блестит в чужих нефритовых глазах...
Обнимая и вбирая всю тьму в себя, Душа боялась, что эти любимые глаза у неё заберут. Харон поддался. Минхо, голодный до чувств, хватал призрачную душу и скулил, потому что ухватиться не за что. Джисон исчезал. Опять оставлял Минхо одного, но на этот раз, любимый не сдавался. Он не просил его убить, а стоя на коленях, требовал от смерти жизни.
— Ты правда веришь, что с болью сможешь жить?
— Смогу. Хочу.
— Да будет так, — рычала тьма. — Будет тебе шанс и жизнь, а мне утеха.
Любовь — бессмертна, как и сама смерть. Две сестры, две злодейки, две разные сущности одного и того же начала — жизни. С появлением на свет люди уже мертвы ровно так же, как и влюблены. Дети любят мать, ребёнок любит неизведанный мир, подросток любит любить и чувствовать, а взрослый просто любит себя.
Без жизни не было бы смерти, как и любви. Без любви жизнь была бы смертью. Без смерти не нужна была бы ни любовь, ни жизнь.
Душа смеётся, обращая на себя внимание. Ей недолго осталось. Она почти рассеялась, потому что жива до сих пор и всё ещё любит. На том свете Джисона откачивают, и совсем скоро он откроет глаза после тёмной комы. Время больше не шутит, и Минхо своими глазами это видит. Чувствует...
Больше не больно...
— Впереди три тоннеля, — смерть обвивает шеи и чёрным языком облизывает уши. — Тот, что справа, — прямо в Рай. Тот, что слева — Ад. Прямо — дорога к жизни. Белый свет в конце тоннеля выжжет все воспоминания. Но вам нужно поторопиться, — облако густой могильной тьмы ныряет в воду и теперь басит река утробным рыком. — Пока Душа ещё не рассеялась, она способна увидеть этот свет. Душа проведёт тебя, моё дитя. Но знай, что я буду рядом. Я услышу каждое слово и найду любую мысль, спрятанную в сознании, — смех всколыхнул водную гладь. Ветер погнал лодку, а волны-зубья быстро оцарапали борта. — Я услышу всё и всё пойму. Одно сомнение — и я заберу тебя навсегда, Харон. Ты останешься со мной навечно.
Река тёмная и холодная, как и сама смерть. Всё вокруг — это смерть. Она есть даже внутри живой Души, что так отчаянно цепляется за плечи Харона, пока лодку несёт к цели. Джисон чувствует Минхо, а Минхо не чувствует ничего. Он копается в барахолке памяти, пытаясь сложить старые пазлы в картинку. Детали разные: какие-то яркие и сложные, другие — чёрные и простые. Душа улыбается с облегчением, ведь скоро конец и начало, а Минхо хмурится, ведь он всё ещё Харон и его место здесь.
Противоречивые чувства борются внутри. Паразиты захватывают новые ощущения. Вот ему тоже хочется улыбнуться, но трупоеды вонзают в радость клыки и чавкают. Сочится кровь из раны. Червяки вьются змеями. Минхо — одна сплошная гниющая рана...
Стикс — знакомая дорога — оказалась полна опасностей. С повелением смерти волны обращались в скалы, туман оседал стекловатой в лёгких, запотевшие глаза слезились. Душа задыхалась, а лодка прыгала по камням, не останавливаясь. В этих острых зубьях со дна реки и выше тоже заключены души. Не такие, как душа Джисона или самого Минхо. Другие... В каменном заточении, в глубокой сырой темноте, смерть запирала тех, кто смел выполнять её работу. Каждый корявый сталагмит — убийца. Сейчас эти души воют и просят крови. Они озлобленные и голодные. Они молят о жертве.
Любое сомнение станет камнем преткновения. Так сказала смерть. Харон не может сомневаться. Не помнит, как это. А Душу ломает и выворачивает от желания открыть глаза и взглянуть в кишащий бестелесными духами водяной омут.
— Всё хорошо, — шепчет Душа несмело и пытается поцеловать, чтобы немножко смелости чужой забрать. Но некуда. Хан уже похож на ветер. Ещё немного и исчезнет. — Я продержусь, Минхо. Только не сомневайся.
Харон смотрит сквозь Душу и взглядом обречённым видит на горизонте один лишь мрак. Не успеют. Они не успеют, и Хан Джисон совсем скоро улыбнётся ему в последний раз.
— Спой мне, — просьба тихая и аккуратная, как поцелуй перед сном. — Я хочу ещё немного почувствовать...
Минхо хочет почувствовать себя собой.
Душа неощутимо роняет голову на каменное плечо и напевает о любви. Поёт о том, что любить — это не стыдно, не больно, даже не страшно. А потерять любовь — обидно, несправедливо и опасно.
Смерть гончей за белой лодкой по пятам. Прислушивается и следит, чтобы никто не сбился с пути и никто не вернулся обратно. Смерти интересно, сможет ли на этот раз сестрица-любовь обыграть её?
Душа замолкает, оглядывается. Совсем рядом яркий свет — только руку протяни.
— Минхо, пойдём!
В руках верной стражницы обломки надежд. Смерть поигрывает чужими костями, подкидывает вверх и не старается поймать, но за Харона зацепиться готова.
— Тебе будет больно, — шепчет и шепчет без конца.
— Возьми меня за руку, — уже почти прозрачная рука пытается схватить стеклянное запястье. Глаза в тумане игнорируют облик смерти совсем рядом. — Попробуй взять меня за руку, Минхо. Просто поделись со мной болью. Я смогу потерпеть.
Харон лишь кукла, у которой забрали опору. Он превращается в мякоть. Он тина болотная, потому боится коснуться. Нельзя. Грязно. Смерть запрещала, а Душа требовала.
— Пожалуйста, Минхо. Не бойся. Совсем чуть-чуть... Дай мне совсем немного.
В конце туннеля слабый свет и яркий луч надежды. Харон теряет остатки заплесневелого разума. Он опять пустой и слушается. Рука, украшенная серыми венами, касается сердца. Джисон ликует молча, ведь чувствует прикосновение родное. Узнаёт прежнего Минхо, который всегда слишком... Всегда больше... Всегда лишь для Джисона и никогда для себя...
Они поменялись местами из-за обстоятельств. Теперь Хан Джисон должен стать «всем» и больше, чтобы вернуть эту храбрую, глупую жизнь в свою.
— Пойдём домой, — Душа знакомо смеётся маленькими минорными колокольчиками.
Бесплотные руки тянутся навстречу. Минхо хватает обе. Гладит и смелостью чужой заражается.
Домой...
Смерть обещала боль, и она настигла Харона, как только он из мрака вышел к свету. Джисон расплывался точками, но был рядом. Шептал уверенность. А боль тем временем опустошала, разрывала и мешала идти. Харон сгибается, а Минхо в этот момент улыбается сквозь слёзы.
Ещё немного...
Ещё совсем чуть-чуть...
Кто-то взял в лапы острый нож и подло врезал в позвоночник. Харон падает. Минхо не может идти, но он ползёт, потому что голос родной души просит. Душа теперь тоже плачет.
— Минхо, не сдавайся. Ещё чуть-чуть...
Ещё совсем немного...
Хрустят пальцы, ломаются ноги, шея выгибается, глаза бетонные и всюду кровь. Липко, скользко... Харона утягивает назад с горы и прямо в ущелье Ада. А смерть смеётся, стоя рядом.
— Тебе всегда будет больно.
Агония парализует, и Джисон надрывается, пытается перекричать тёмную тучу, что готова пролиться победным кровавым дождём. Хан верит последней каплей света, что Минхо выползет. Должен. А Минхо не видит ничего...
Ещё немного...
Совсем чуть-чуть и свет в конце туннеля погаснет для него навсегда.