🌕
Из мрака в свет. Из смерти в жизнь. Из плена прямо на свободу. Из боли, обнимающей в боль иную — отравляющую.
Нутро переполнено осознанием, что страшное позади, но боль воскрешает страх. Он всегда рядом. Спазмы возникают словно из ниоткуда и не уходят, а остаются со своими правилами и уставами. Минхо дрожит на чём-то мягком, пока руки связаны тугими колючими бинтами. Слишком светло и шумно. Ультразвук дёргает за нервы, словно кукловод за мешок с битым стеклом. Минхо пытается подняться, но тело не его. Душа на месте, а тело — чужое, непослушное.
— Шестьдесят шесть дней, — гремит чужое горло, и белые пальцы червями ползают по лицу. Веки тяжёлые, дыхание быстрое, сердцебиение на максимуме. — Господин, как вы себя чувствуете?
— Я принесу капельницу, — ангелом свистит иная белая пыль.
— Господин?
Боль в мышцах и скрип в суставах. Адская сухость во рту и иглы в глазах. Онемение в груди и покалывание в горле. Слабость телом и вялость духом. Как Минхо может это всё описать одним чувством? Как он себя чувствует? Будто вылез из Ада.
— Господин Ли, мне нужно проверить ваши рефлексы.
Чувство отстранённости и нереальности. Душа раздражается и отстраняется. Ноги ватные, а голова каменная. Проблема с речью сопровождается влажным беспокойством. Минхо будто в ледяную реку окунают и в печь бросают. Он горит, и жар этот льдом обнимает.
— Господин...
— Где она?
— Кто она? О ком вы говорите?
Уязвимость чувств искрит, уподобляясь оголённым проводам. Минхо задыхается именем...
...Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон...
Глаза открываются, и старый мир видится по-новому.
— Моя Душа, — слова липкие, сухие и скрипучие. — Где моя Душа?
Любая мелочь выбивает из лежачего статичного равновесия. Мужчина в халате, женщина с капельницей, трубки-змеи и аппараты-демоны. Всё пустое и неинтересное. Все пугающие и чужие.
...Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон...
— Тот парень, что был с вами, сейчас отдыхает в соседней палате.
Минхо качает будто на каменных волнах из его сна, где Хан Джисон — его душа — погибла следом.
— Он в порядке?
— Сейчас с ним всё хорошо, — твердит загробный голос целителя. — А с вами? Вы в порядке? Вы были в коме шестьдесят шесть дней, — пластинка заедает. — Как ваше самочувствие?
Минхо чувствует себя свободным, но больным. Ему больно даже дышать. Жить невыносимо.
— Я могу увидеть её?
— Вы про свою душу? — смех натянутый, противный и потусторонний.
— Да.
— Вы не можете встать, господин, а ваша душа ещё спит после промывания желудка.
Ответ заточенным колом прямо в сердце. Насквозь. Сон был не сном, и Хан Джисон добровольно шагнул навстречу смерти. А как же он? Что же сам Минхо?
Смерть отпустила, но обещала боль. И ему больно. Он не может пошевелить ни рукой, ни ногой. Но если боль есть, значит... Не всё потеряно? Если он чувствует, то он в порядке?
До самой тёмной ночи Ли Минхо следил глазами за одной звездой, что висела над узким окном у койки. Его тело без видимых шрамов, а внутри всё в фарш. И если он смиренно примет эти обстоятельства, то жизнь его будет похожа на смерть. Минхо очень хочет жить и быть здоровым. Хочет вставать утром без гематом на позвонке и своими ногами идти за грушевым пирогом. Он его любит, потому что Джисон любит. Он хочет вернуться домой и достать из шкафа футболку — помятую, белую и как раз одну на двоих. Он хочет испачкать губы солёной карамелью, чтобы Джисон целовал его, смешно ругаясь. Минхо терпеть не может сладкое и уж тем более приставучую карамель, но он любит Джисона, а Джисон жить не может без сахара.
Минхо думает, что его сон был слишком длинным и чересчур пустым. Луна подсвечивает его вдумчивое лицо. Во сне она тоже была... Или это было что-то другое? Минхо уже не помнит, как и не помнит, сколько человек разом пинали его, прежде чем швырнуть обмякшее тело на проезжую часть. Минхо забывает...
Но душа помнит...
...Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон...
Скрипят пальцы. Ногти, как в масле, утопают в складках хрустящего постельного. Его собственная душа рвётся и тягой поднимает тело. Минхо сидит и в ресницах прячет прозрачные слёзы. Они почему-то становятся сладкими, когда срываются вниз, прямо на губы. А губы горят и болят. Там, где раньше был пирсинг серебряным кольцом, охватывающим нижнюю губу, теперь дыры. Не червивые. Не смертельные. А солёные и живые.
Душа тянется дальше, и медленно падает пол. Кости гремят, а провода-цепи мешают шевельнуться. Кровь холодная, водопроводной канавой журчит, и Минхо давится слезами. Ему больно. Ему очень и очень тяжело.
Ещё чуть-чуть...
Совсем немного...
Ближе к рассвету, Минхо, мертвецки бледный, трясётся у двери. Он приказал себе стоять, и он стоит. Качается, до крови губы кусает, но стоит. За дверью пусто, и шарканье босых ног по белому льду нарушает тишину. Стена-помощница, а боль — мотивация. Минхо наваливается на дверь, толкает себя вперёд, и дверь скрипит, как сама смерть.
Звук ужаса пугает, пробуждает Душу. Она лежит одна, совсем родная и такая мягкая, что ревность сжимает сердце. Минхо проклинает провода, похожие на ветки, что искусственной лозой вьются вокруг.
— Ханни?
— Ты вернулся, — глаза блестят звёздной пылью. Джисон, потрескавшимися губами, лепит улыбку.
— Почему ты ушёл?
Горькая пилюля после сладкого мёда. Минхо много чего не помнит и даже не пытается вспомнить, а Джисон всё знает. Он должен рассказать.
Шаги длиной в бессмертную реку. Звук одноместной кровати и две души-магниты снова рядом. Минхо сквозь боль ложится рядом, а Джисон слушает его тревожное сердце.
— Ты хотел умереть, а я хотел тебя. Ты любил мою жизнь, а я любил тебя. Ты спас меня, и я тоже должен был спасти тебя.
...Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон...
— Как ты собирался меня спасти, наглотавшись таблеток?
Смех радугой переливается от звуков страданий до кристально чистого перезвона счастья. Джисон смеётся, и кровавое рассветное Солнце за окном смеётся вместе с ним.
— Ты не помнишь? — сердца стук как колыбель, но Хан больше не может спать. Только не сейчас. — Неужели ты не помнишь?
— Не помню.
— Твой сон в коме. Я был с тобой и тянул тебя на свет, помнишь? Ты кричал и полз по битому стеклу, а я был рядом. Я тянул невидимые руки, помнишь?
— Нет, я не помню тебя.
— И не вспоминай, ладно? Про смерть не вспоминай, и обещай больше не думать о плохом. Будет больно — поделись со мной. И тогда всё будет хорошо.
— Я буду помнить только тебя, живого, Ханни, — руки загребают мягкое тело ближе, чтобы впитать лекарство. Губы тянутся, и светлая улыбка украшает речь. — Я больше не буду болеть, обещаю. Только ты живи. Не смей умирать, иначе я тоже погибну.
Вернёмся к жизни?
Хан Джисон: Я могу один сходить. Тебе не очень удобно будет по снегу на костылях.
Ли Минхо: Справлюсь.
Хан Джисон: Ладно, тогда... Ты точно не хочешь грушевый пирог?
Ли Минхо: Точно. Я бы не отказался от тех булок с кокосовым кремом.
Хан Джисон: Ладно... А карамель? От неё не откажешься?
Ли Минхо: Не откажусь, если она будет с поцелуями.
Хан Джисон: ...
Ли Минхо: Шапку, Ханни. На улице ноябрь страшный.
Хан Джисон: Тогда ты тоже надевай шапку. Если я заболею, то ничего страшного, но если заболеешь ты...
Ли Минхо: Я знаю, знаю. Но ты без меня сможешь, а я без тебя никак. Поэтому надевай шапку и пошли за пирогом.
Хан Джисон: Правда? С грушей?
Ли Минхо: С нашей любимой грушей, да.