Алые гвоздики

СССР не знает, что беспокоит его больше: мысль о том, что немец способен испытывать столь сильные чувства к кому-то или тот факт, что сам Союз, напротив, не чувствовал почти ничего, кроме равнодушия с тех пор, как закончилась война. Ему понадобилась всего одна бессонная ночь, чтобы решить, что он должен помочь фрицу.

Последний раз он разговаривал с Рейхом во время их последней стычки в коридоре. На этот раз коммунист разыскивает его, решив, что все будет подругому.

Как выяснилось Рейх никогда не сидит долго на одном месте. Он регулярно ходит в библиотеку, сдавая или наоборот забирая с собой стопки книг, после чего на долго закрывается в каком-то заброшенном кабинете. Союз вылавливает его возле библиотеки, когда тот выходит оттуда с огромной стопкой книг в руках.

-Дай,- протягивает руку коммунист.-Я возьму парочку.

-Я ещё не умер, Russisch,- огрызается немец.-И я в состоянии нести свои книги сам!

-Я не это имел ввиду...- морщица Совок.- Слушай, мне ведь и впрямь жаль за те мои слова. Я перегнул палку, но сожалению же!

Рейх мерзко ухмыляется и подняв книги повыше, идёт дальше, обогнув русского.

-Ты бы мог использовать портфель. Так было бы гораздо легче.

-Я прекрасно знаю о нём. Но буду использовать тогда когда сам посчитаю это необходимым, а не когда какой-то глупый коммунист указывает мне на то, что я должен делать.

Совок плетется за ним с пустыми руками, а Рейх совершает опасное путешествие: пошатываясь, спускается на три лестничных пролета, еле как держа равновесие. Он выбирает тот самый пустой кабинет, пинает дверь, открывая ее, и, наконец, сгружает книги на пол. Он запыхался и теперь очень плохо пытается это скрыть.

-Ты… все еще здесь… UdSSR? — выдавливает фриц, притворяясь удивленным и одновременно стараясь перестать задыхаться.- Я вижу… ничего не изменилось. Все еще… отчаянно нуждаешься в моем внимании… да?

Он такой жалкий, что я даже не могу сердиться, думает коммунист.

-Китай сказал, что ты изучаешь Ханахаки,- говорит СССР,- что ищешь лекарство.

Нет никакого лекарства,- отрезает Рейх.- Я его не ищу, я собираюсь создать его.

-Что, но как?

-Я над этим работаю.

-О! Уверен, все пошло бы гораздо быстрее, если бы кто-нибудь помог тебе разобраться со всеми этими книгами.

-И что, ты предлагаешь себя?- скептически тянет немец, как будто уверенно ожидает, что ответ будет нет, но русский кивает.- Зачем тебе это?- он выглядит искренне озадаченным, даже подозрительным.

- Эм, ну,- мямлит Союз,- Я беспокоюсь о твоём сыне.- Он не собирался этого говорить. Это едва ли правда.

- Прошу прощения?- решительно переспрашивает Рей.

- Мне жаль твоего сына! Было бы крайне несправедливо, если бы после всего пережитого он потеряла тебя сейчас, вот так.

Лицо арийца ничего не выражает, губы сжаты в тонкую линию, глаза спокойные и немигающие, когда он смотрит на него. Так он выглядит, когда что-то решает или глубоко задумывается и не хочет выдавать свои эмоции.

- Если ты собираешься остаться,- наконец говорит он,- тебе нужно будет тщательно следовать моим инструкциям, чтобы мы не пропустили ничего важного.

- А ты всю свою жизнь небось ждал, чтобы командовать мной, не так ли?- предполагает Совок, а Рейх ехидно ухмыляется.

***

Как ни прискорбно, но СССР становится лаборантом Рея, когда тот экспериментирует на себе.

- Всё в этом мире можно вылечить с помощью лекарств,- твердо утверждает он русскому.- Просто нужно найти то, которое подойдет. А под "найти" имеется ввиду "изобрести".

- Аааа,- как-то рано утром решает спросить Союз,- врачи знают, что ты делаешь?

-Конечно, нет. Они бы мне не разрешили,- говорит немец и глотает лимонно-зеленую микстуру, которая не избавляет от цветов, но заставляет выблевывать все остальное из желудка в течение следующих нескольких часов. Даже четыре выпитых стакана воды не смогли помочь; тело Рейха устраивает настоящий бунт и заставляет стоять на коленя в туалете большую часть вечера. Совет пропускает ужин, чтобы неловко дежурить у кабинки, потому что Трёшка отказывается впустить его.

-Тебе еще нужна вода?- спрашивает он.

- Просто уйди, Union, — жалобно стонет немец. Совок же закатывает глаза. Он не может сказать, расстроен Рейх больше рвотой или тем фактом, что у нее есть свидетель.

- Я не собираюсь оставлять тебя вот так,- говорит русский. Молчание Рейха в ответ удивительно влияет на него: он немного смущается и откашливается.- Как бы то ни было, должно быть, приятно вытошнить хоть раз что-то, кроме цветов. Наслаждайся этим, пока не прошло.

- Пожуй дерьма, ты, чертов-... — слова обрываются очередным сильным приступом рвоты. СССР вздыхает и садится на пол, прислонившись спиной к двери в ожидании немчика.

***

Китай тот человек, к которому он идет, когда у него есть вопросы, которые он не может задать напрямую Рейху. Например, такие вопросы, как:

1. Как долго кто-то когда-либо жил с болезнью Ханахаки? (Недолго)

2. Существуют ли лёгкие способы, чтобы прекратить быструю потерю веса? (Да, но ни одного, который смог бы противодействовать побочным эффектам Ханахаки.)

3. Если мы отметелим и заставим возлюбленного жертвы признаться в любви, это избавит жертву от симптомов? (Только как временный вари.. Союз!! Ты с ума сошел что ли?! Сбегай до Рейха и услышишь, что он думает по этому поводу!)

4. Почему гвоздики?

Этот конкретный вопрос приходит ему в голову не сразу. Поначалу он был слишком занят тем, что Рейх откашливает цветы, чтобы беспокоиться о том, что конкретно это за цветы. Позже он предполагает, что цветы или случайны, или каким-то неясным образом связаны с личностью жертвы.

- Нет,- говорит китаец.- Гвоздики имеют очень большое значение, как для него, так и для его возлюбленного. При Ханахаки так и происходит. Цветок всегда имеет значение для одного или обоих из них.

Это заставляет шестеренки в голове русского крутиться. Он пытается избежать размышлений о том, кто же этот "возлюбленный". Рейх не хочет, чтобы он знал. Коммунист и сам по большей части не думает, что хочет это знать. Но ничего не может с собой поделать и вскоре он уже ломает голову над ответом на этот вопрос. Это должен быть кто-то, кого немец знает по крайней мере с двенадцати лет. Может быть, какой-то его соратник? Это очевидно и наиболее вероятно. Но это также может быть и кто-то, кто не поддерживал эту войну. Это кто-то, кого немчик ассоциирует с гвоздиками, или для кого гвоздики имеют значение.

Конечно, как говорит КНР, гвоздики- это цветы доблести и траура. Их преподносят, как память, их преподносят к мемориалам, памятникам… В принципе Союз знал о значении этого прекрасного цветка и сам. Он значил для него очень многое, для него это в первую очередь память...

Если гвоздики имеют значение для возлюбленного, то это не сильно сужает кругозор после такой кровопролитной войны.

СССР пробегает мысленный список всех общих знакомых, с которым фриц регулярно виделся, но он оттолкнул почти их всех по совершенно тупым причинам. Любой из этих людей мог быть тем самым.

***

Размышления обо всех красивых девушках и парнях, которые могли бы привлечь внимание Рейха- это утомительное, разочаровывающее занятие, которое заставляет русского хотеть сломать что-нибудь из мебели.

И Рейх замечает. Конечно же, он замечает. Он всегда замечает то, чего русский не хотел бы ему показывать.

Они выбрали тенистое место во дворе, чтобы заниматься исследованиями. Рейх работает так же усердно, как и всегда, но прямо сейчас, когда он читает о смертях, мутациях и различных других ужасных судьбах, которые люди пережили, слишком многое доказывает, что его нервы сдают. Он не говорит, не жалуется, но что-то в лице или языке тела выдает его. Немец заговаривает о плохом настроении Союза со свойственным только ему тактом.

- Кто сегодня засунул винтовку тебе в задницу, UdSSR?- растягивает он слова. Раньше это было бы началом громкой перепалки. Но сейчас Союз оживляется.

- А давай так и сделаем,- говорит он. Рейх приподнимает одну бровь и ухмыляется, а коммунист закатывает глаза.- Я имею ввиду постреляем. Я уже сто лет не практиковался.

- Матч стрелков?

- Ну если так не терпится, чтобы тебе надрали задницу.

-Оу, это мы еще посмотрим, Kommunyaga.
     
Они расходятся, чтобы бросить свои книги и сумки по комнатам и взять револьверы. Через 15 минут оба уже стояли на спортивной площадке с раставленными бутылками-мишенями.

- До пяти?- спрашивает немец, на, что получает утвердительный кивок.

Оба как по щелчку пальцев достают пистолеты и начинают стрельбу. Раз, два, три, четыре, пять! Все цели пораженны точно в цель!!! Позже они уже и сбиваются со счёта. Через какое-то время Рейху надоело просто бездумно стрелять и он решил пройти своеобразную "полосу препятствий" на этой площадки. Когда он повис на турнике вверх тармашками, начался дождь.

-Пошли домой!- кричит русский сквозь громкие раскаты грома и свист ветра.- Меня сейчас снесёт нафиг!!!

Рейх, висящий вниз головой с руками за спиной, смеется так сильно, что почти падает:
-Вот и беги, Дюймовочка! А то и впрямь снесёт, какой же ужас тогда настанет, как же мы без тебя!

- По крайней мере, я не похож на чертову летучую мышь, ты, полный идиот!- и Рей смеется еще громче и все-таки соскальзывает с турника. Он болтается на нём, обхватив турник одним коленом, чтобы не сломать себе шею, и ждет, пока Союз придет и поймает его. Он даже не выглядит испуганным.

-Спаси меня, О Великий и Непобедимый Советский Союз!- кричит он высоким девичьим голосом, приложив тыльную сторону ладони ко лбу, как будто упал в обморок, вися вверх ногами более чем в 3 метрах над землей. (СССР почти оставляет его там).
     
Вот тогда-то они и решают закругляться; дождь льет как из ведра, и коммунист почти уверен, что промок до нитки. Они выходят с площадки, которая по сути представляет собой лужу грязи, и сразу же толкают друг друга. Русский клянется, что немец начал это. Немец же утверждает, что Совок поставил ему подножку. (Совет мог случайно поставить ему подножку, потому что он стоял ближе, чем было необходимо, и не видел собственных ног).

СССР так давно не видел, чтобы Рейх улыбался так бесхитростно и лучезарно. Он чувствует себя немного пьяным. Он даже не возражает быть покрытым грязью; он надеется, что Рей снова толкнет его, просто чтобы он мог снова коснуться его.

-Мне жаль, что мы сегодня больше ничего не разобрали,- говорит коммунист, когда они неспеша проходят в паре метрах от здания, прежде чем бешено помчаться под дождем обратно в "офис". Он только сейчас понял, как стало поздно и что они потратили полдня. Рейх качает головой:

-Вовсе нет. Мне это было нужно,- говорит он.- Я скучал по беззаботности.

Совку просится на язык несколько ответов:"я скучал по беззаботности рядом с тобой"' - почти говорит он- "мы можем погулять снова, когда захочешь", но срабатывает какой-то  инстинкт, и он удерживает все это внутри.

-Готов?

-Может, подождем немного, и всё прояснится?

-Испугался, Union?
     
И после этих слов Совок с грохотом распахивает дверь и без предупреждения убегает, оставив Рейха возмущенно кричать ему вслед, но бежать следом. Мгновение ушло. Но он все еще ухмыляется, когда возвращается в свою комнату. Это однозначно был один из немногих лучших дней в жизни обоих парней. И за весь этот вечер никто из них даже не заметил, что Рейх ни разу не задыхался от цветочного приступа.

<<Такая большая глава вышла, ужас.
Но это не конец. Что бы хотелось больше хэ или стекло?>>