Чертов нкей.. ПРОДОЛЖЕНИЕ.

Матвея долго мучили навязчивые мысли, липкие и назойливые, как осенняя морось за воротником. Он стал замечать в себе что-то странное по отношению к Лере. Она, кажется, стала интересовать его не просто как подруга — что-то глубже, тревожнее и слаще одновременно.

Он все чаще непроизвольно стал разглядывать её фотографии в социальных сетях, зависая на них надолго, рассматривая до самых мелочей: изгиб бровей, тень от ресниц, позы, выражение лица, эти выразительные глаза с красноречивым взглядом, который, казалось, говорил о чём-то, что не вынести вслух. У Матвея увеличилось количество мыслей о ней в собственной голове — они роились, мешали сосредоточиться на бытовых мелочах, и он бессознательно ходил к ней в гости под любым предлогом, лишь бы увидеть улыбку на её лице, услышать её голос и понять, что у неё всё хорошо.

Но та встреча с другом её мужа во многом повлияла на парня — внутри будто что-то щёлкнуло, перевернулось. С одной стороны, у этой девушки есть законный муж, которого, по её словам, она очень сильно любит, а жизнь без него превратилась из сказки в триллер, полный неизвестности и пустоты. Но с другой: где он этот муж сейчас? Может быть, нашел уже другое счастье своей жизни? А вдруг у Матвея получится вновь осчастливить Кашину, наконец, подарить её губам нескончаемую улыбку — тёплую, настоящую, которую он помнит наизусть?

Карпов не специалист в любви и никогда им не был. Все его отношения заканчивались одинаково: быстро, без какого-либо смысла, оставляя после себя лишь сухой осадок. Обычно его партнершами были околохоккейные фанатки — громкие, яркие, пахнущие пудрой и энергетиками, — ошибки молодости. Он до сих пор обходит их стороной, хотя те все еще дерутся за Матвея, но Карпов понял, что они были лишь его детским «развлечением». Спустя столько лет он впервые по-настоящему влюбился. Ну, как ему кажется. Таких ощущений он еще никогда не испытывал: ни когда выиграл свой первый матч в роли нападающего под рёв трибун, ни когда забросил победную шайбу. Это было нечто другое — вязкое, щемящее и огромное, как небо перед грозой.

Ну, если сам рыжий даже не представляет, как действовать ему в этой ситуации, на помощь всегда приходит друг, с которым они с самого детства. Они с Кириллом познакомились на первой тренировке по хоккею, еще в свои года три — упитанные, неуклюжие, с клюшками выше макушки. Мальчишки часто бесились на льду, за что тренер их постоянно ругал, но говорил самому себе, что с возрастом пройдет. Оказывается, не прошло. Они так и продолжают иногда на тренировках подрезать друг друга, выбивать из рук клюшки, прятать краги во время перерыва, как озорные мальчишки... Но при всем этом парни по сей день остаются незаменимыми друг другу: спросить совет, когда в голове каша, поддержать в трудную минуту, когда внутри всё сжимается, вместе посмеяться над шуткой и погрустить о неудаче — в этом все они.

На очередной тренировке, когда до выхода на лед оставалось около пятнадцати минут, Матвей сидел еще не собранный, будто ему стерли память, и он забыл, в какой последовательности нужно надевать форму. В раздевалке пахло деревом, старым пластиком и холодом, сочившимся из коридора. Где-то вдалеке звонко стучали клюшки — но для Карпова этот звук оставался где-то на фоне. Он сидел на скамейке, низко опустив голову, и рассеянно перебирал в руках краги, шлем, коньки, джерси, будто видел их впервые в жизни.

— Эй, Карп, ты чего унылый такой? Случилось чего? — Кирилл сразу заметил, что с его другом явно что-то произошло. Голос Дроздова звучал бодро, но в нём уже прорезалась настороженность — он слишком хорошо знал Матвея, чтобы не распознать тревогу за этой наигранной лёгкостью. Нет этой прежней улыбки, сопровождающей румянец на щеках, ни огонька в глазах — Матвей очень любит вид спорта, которым занимается, и, несмотря на всю сложность тренировок, всегда улыбается, когда тренер называет расписание на неделю. Но сегодня он выглядел неважно: бледный, какой-то сжатый, словно внутри него что-то замерло и боялось шелохнуться.

— Так заметно? — он понуро кинул форму на пол, и глухой удар эхом разнёсся по пустой раздевалке, а потом откинулся на скамейке назад, устало прикрывая глаза. Пальцы безвольно лежали на коленях, будто вся энергия ушла в никуда.

— Чувак, ты выглядишь так, будто неделю не спал. Здесь только слепой не заметит. — Матвей, услышав это, еще больше огорчился и отвернулся к стене, где на серых шкафчиках тускло поблёскивали наклейки с номерами. Но Кирилл не мог оставить это так, поэтому сел рядом, тяжело и надёжно, так, что скамейка чуть прогнулась под их общим весом, и похлопал товарища по плечу — тепло, по-дружески, без лишней жалости. — Эй, Моть, расскажи, чё уже произошло?

— Совет нужен. И очень срочно. — Голос Матвея прозвучал глухо, почти просяще.

— Я весь во внимании.

Карпов открыл глаза и повернул голову обратно. Он увидел во взгляде Дроздова полную готовность поддержать и уверенность в том, что всегда найдёт нужные слова для друга. В этих глазах не было насмешки, не было спешки — только тихая мужская надёжность, которая дороже любых советов. Поэтому снова ему доверился, как и всегда ранее.

— Я походу влюбился. В Леру, ту самую. Но у нее есть муж, которого она, вроде как, любит, и они сейчас в ссоре. — Матвей выдохнул, словно сбрасывая тяжесть, но она никуда не ушла, только перетекла в слова. — Я не знаю, что мне делать, Дрозд. Действовать или оставить все как есть? — Голос звучал отчаянно, с той хрипотцой, которая появляется, когда человек уже переговорил сам с собой тысячу раз и не нашёл ответа. Он уже несколько дней разрывался между этим выбором, как между двумя противоположными бортами шайбы, не зная, в какие ворота бить. Впервые почувствовав настоящую любовь, у него забирают возможность насладиться ей.

— Знаешь, Карп, сделай так, как посчитаешь нужным. Если действительно любишь и уверен, что сможешь сделать ее счастливой — борись, а если сомневаешься, просто отпусти. Не ломай семью. — Кирилл был строг как никогда. Обычно весёлый, подкалывающий, сейчас он говорил медленно, взвешивая каждое слово, и в его голосе чувствовалась та редкая серьёзность, которая бывает только в самых важных разговорах. Он прочувствовал проблему друга. Хоть он никогда и не был в подобной ситуации, понять собеседника можно. Брак — это не шутки и не просто бумажка с росписями, особенно, когда люди подписали ее влюбленными, глядя друг другу в глаза и веря, что это навсегда. — Я бы на твоем месте прислушался ко второму варианту. Вокруг столько девушек — не разрушай брак.

Матвей молчал. В раздевалке стало тихо, только где-то далеко за стеной глухо стучали клюшки да тяжко дышал лед под коньками. Он переваривал слова друга. Влюбленных слишком тяжело понять — окситоцин, дофамин, эндорфин играют в организме человека громкую и беспощадную симфонию, и их не поймать, даже удочкой. А разум говорит одно, сердце — другое, и между ними пропасть, которую не перепрыгнуть на коньках. Матвей сжал челюсть, но так и не нашёл, что ответить.

***

Девушка сладко спит, видя уже десятый сон — тёплый, тягучий, как летний вечер. День удался на славу: встретилась с подругами, обновила гардероб новой сумкой из мягкой кожи и парой изящных сандалей, наконец искренне посмеялась от удовольствия — тем редким, очищающим смехом, которого ей так не хватало в последнее время.
А теперь, уставшая, только прикоснувшись головой к подушке, вырубилась, словно от снотворного — ни мыслей, ни сожалений, только глубокая тишина внутри.

Около часа ночи. Лера просыпается от того, что слышит громкие стуки в дверь, от которых аж стены в комнате сотрясаются, и вопли, похожие на плач и ужасающие крики, будто кто-то кого-то умоляет о пощаде или спасении. Голос хриплый, срывающийся, и в нём столько отчаяния, что по коже бегут мурашки.
Сначала она подумала, что всё это происходит у соседей — мол, просто перепутали двери в полумраке подъезда.
Потом поняла, что этот «кто-то» явно её ночной гость, но желания вставать с тёплой кровати у нее не было: тело тяжёлое, сонное, веки слипаются. Однако через минуту, когда звуки только продолжились и стали ещё громче — уже с металлическим эхом и всхлипами, — она сбросила одеяло, встала с постели, мысленно прокляла того, кто сейчас нарушил её приторный сон, и поплелась ко входу, на ощупь находя дорогу в темноте.

Опасливо заглянув в глазок, она встала в ступор. Сердце сначала пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Её чуть не отбросило от железяки. В подъезде, прямо под её дверью, стоял тот, чьё имя постоянно крутилось в голове Леры на протяжении нескольких недель, начиная с того момента, как она увидела его последний раз. Белобрысый, но причёска совершенно другая — короткая, непривычная, делающая его лицо более острым и потерянным.

Никита стоял на коленях перед дверью, стучал по ней кулаком, царапал её ногтями с глухим скрежетом, умолял, чтобы Лера наконец открыла ему дверь, признаваясь в любви — слова перемежались с рыданиями и каким-то детским, безнадёжным «прости». Кашина сразу поняла, что его язык был под властью большого количества алкоголя. Но он прекрасно понимал, о чём стоит говорить — в его бессвязных фразах слишком чётко звучали самые главные, самые больные слова.

Лера не смогла смотреть на его мучения. У неё внутри что-то сжалось — от жалости, от боли, от того, как сильно он изменился и как сильно остался прежним. Она наскоро открыла дверь, и парень упал к её ногам, тут же их обхватывая и обнимая, как утопающий хватается за спасательный круг. Прижался носом к её коленкам, продолжая что-то мычать — неразборчиво, горячо, с какой-то животной благодарностью, — а Кашина совсем не понимает, что ей делать. Пальцы сами собой замерли в воздухе, не зная, гладить его по голове или оттолкнуть.

С одной стороны, она безумно скучала по нему, мечтала помириться и наконец встретиться — лучше уже навсегда, забыв все ссоры и обиды. С другой, она мечтала увидеть его по-другому: в трезвом состоянии, с ясными глазами, поговорить, всё обсудить, не убегая от ответственности и не прячась за туманными фразами. Но не выкидывать же его как мусор? Не захлопнуть же дверь перед тем, кто полз к ней на коленях сквозь стыд и «Китайскую стену» между ними?

Коробыко с силой поднялся на ноги — шатаясь, цепляясь за косяк, — и стал целовать тыльную сторону ладоней её рук, говорить, как сильно скучал, мучился и никогда не забывал. Губы у него были сухие и горячие, дыхание сбивчивое, и в каждом прикосновении сквозило что-то отчаянное и нежное одновременно.
Чтобы не продолжать драматическую сценку для соседей — за стеной уже слышалось недовольное шарканье тапок, — она завела его в квартиру и повела в гостиную, укладывая пьяное тело на диван. Он не сопротивлялся — явно не для этого состояние. Только тяжело выдохнул, когда его голова коснулась подушки, и всё его тело обмякло, словно отпустило невидимую пружину.

Только голова Никиты коснулась подушки, буквально через несколько секунд девушка услышала тихое знакомое сопение и прерывистое мычание — то самое, от которого когда-то у неё теплело в груди. Он нисколько не изменился за всё прошедшее время. В темноте гостиной, при свете уличных фонарей, пробивающемся сквозь щели в шторах, он выглядел почти беззащитным — совсем не тем человеком, который минуту назад разбивал кулаками дверь.

Вскоре Валерия легла и сама. Достала парню плед — старый, клетчатый, который хранил запах её дома, — и поплелась в комнату, не осознавая, что сейчас вообще произошло. В голове гудело, в висках стучало, и всё случившееся казалось нереальным, тяжёлым, как полусон. Всё было так быстро, что мозг попросту не успел отреагировать — не разложить по полочкам, не назвать чувствам имена. Она решила оставить все мысли на утро, поэтому уснула почти без размышлений — провалилась в темноту, как в воду, оставив вопросы до рассвета.

***

Но уже с восходом солнца Лера проснулась не одна. Первое, что она почувствовала, — тепло. Мягкое, живое, давно забытое. Парень лежал рядом, упираясь носом в женскую шею, как и месяц назад — той же привычкой, от которой когда-то у неё замирало сердце. Рука его по-хозяйски располагалась на талии, на лице сияла сонная непроизвольная улыбка, а короткие волосы с новой стрижкой были растрепаны во все стороны, делая его одновременно чужим и родным до боли. Может быть, Коробыко и сменил имидж, но его острые черты лица всегда выведут на чистую воду — этот подбородок, эти скулы, этот разрез глаз, который она узнала бы из тысячи.
Знакомый аромат наполнил комнату — терпкий, чуть сладковатый, тот самый, от которого когда-то кружилась голова. Тяжелая рука на талии придаёт комфорт и ощущение защиты, любимый человек наконец-то рядом — что может быть лучше? Леру даже не смущало, что от него несло перегаром: это казалось такой мелочью по сравнению с тем, что он просто здесь, дышит, живой и вернулся.

Она не спеша встала с кровати — стараясь не разбудить, двигаясь как тень, — умылась и прибыла на кухню, чтобы приготовить завтрак. Уже на двоих — не оставит же она его голодным. Особенно после пьянки хочется хоть чем-нибудь наполнить живот. Она достала сковороду, яйца, творог, работая почти на автомате, но руки слегка дрожали.

Она ожидала их встречу всё утро. Боялась его настоящей реакции. Вдруг он стал совершенно «другим» Никитой? Тогда девушка совсем не знает, что от него ожидать. Вдруг он проснётся злым, раздражённым, будет стыдиться вчерашнего? А вдруг ничего не помнит?

Спустя около получаса, когда сырники скворчали на сковороде, заливая кухню ароматом ванили и топлёного масла, и были уже почти готовы, Лера услышала позади себя тихие, аккуратные шаги — словно их владелец — вор, который пробрался в дом и уже собирался с ценностями сбежать из квартиры. Но было совсем наоборот: Никита зашёл на кухню и остановился возле стола. Между ними было всего несколько шагов, но ими словно что-то не давало приблизиться друг к другу — страх, неловкость, неизвестность, которая повисла в утреннем воздухе, как прозрачная стена.

Кашина повернулась в сторону парня.

Коробыко улыбался в полный рот — широко, почти по-детски, — щурился от солнца, пробивающегося сквозь тюль, и в этом свете его глаза казались светлее, чем она их помнила. Парень стоял без футболки, в одних пыльных штанах, в которых ночью стоял на коленях перед девушкой — на коленях виднелись серые разводы, память о вчерашней унизительной, такой отчаянной ночи.

Он сильно похудел: грубо выступали ключицы, очерчивая впадины над грудью, скулы делили лицо на несколько частей, делая его резким, почти болезненно красивым, кожа облегала кости, однако мышцы всё равно никуда не делись — их рельеф проступал ещё отчётливее. Лера заметила по большим синякам под глазами, что блондин снова не следит за режимом сна, и сердце кольнуло знакомой тревогой. Но её не смущали все эти недостатки, сплошные изменения. Она всё равно узнала своего Никиту — в этом взгляде, в этом молчании, в том, как он держался, словно боялся сделать лишнее движение.

— Прости, — всё, что послышалось с его уст, хриплое, невыспавшееся, но такое родное.

Девушка тут же накинулась на него с объятиями — порывисто, жадно, как будто он мог исчезнуть в любую секунду. Она коготками проводила по его горячей, большой спине, чувствуя под пальцами каждый позвонок, целовала тонкую кожу на шее, где бился быстрый пульс, наслаждалась теплом недавно проснувшегося тела — живым, настоящим, дрожащим. Он, в свою очередь, гладил её по запутанным волосам, запуская в них пальцы, целовал в мягкие щёки, в лоб, в макушку, прижимал к себе так сильно, что перехватывало дыхание. Это было больше всех слов в мире. То счастье, что бушевало в сердцах обоих, даже в книге не описать так, чтобы захватить все аспекты их радости — оно звенело в тишине, плавилось на языке, стекало по щекам невыплаканными слезами.

У судьбы снова не получилось сломать Никиту и Леру. Снова любовь победила зло — тупую, бессмысленную злобу обстоятельств, которая пыталась разлучить их, но разбилась об их упрямые сердца.

— Возвращайся, Никит, — тихо прошептала Кашина, чуть отстранившись от парня, но не выпуская его из рук. Она заглянула в его глаза — глубоко, прямо, без страха, — прочитав точный ответ. Ей не нужны были слова. Всё было написано на его лице: вина, надежда, любовь и твёрдое, как сталь, «да».