Чертов нкей.. ПРОДОЛЖЕНИЕ.

Дни тянулись бесконечной, унылой грядой, словно Великая Китайская стена, воздвигнутая между ними и счастьем. Каждый новый рассвет был не началом, а лишь продолжением этой каторги, кирпич за кирпичом хоронившей последние проблески надежды.

«Неужели мы всего этого заслужили? Неужели наша любовь была такой хрупкой чашей, что её стоило лишь толкнуть, чтобы она рассыпалась в прах?» — этот немой вопрос кружил в опустошённых головах Леры и Никиты. Ответа не было. Была только давящая тишина, в которой эхом отдавалось стучащие сердца.

Никита не жил. Он дрейфовал в пространстве, как бесплотный дух в царстве звуков. Студия стала его крепостью и его храмом. Он замуровывал себя там до ночи, а когда друзья, с глазами, полными боли и беспомощности, пытались вытащить его на свет, в квартиру Оли и Егора, он лишь качал головой. Иногда он и вовсе не уходил, засыпая в обнимку с ноутбуком, уткнувшись лицом в клавиатуру. Только здесь, в паутине бассов, он мог сделать полновесный вдох. Музыка была его кислородной маской в затопленном мире.

Кольцо. Маленький золотой обруч, снятый с её пальца, стал его навязчивой идеей, его талисманом и верой в счастливое будущее. Он не выпускал его из рук. Металл, хранивший тепло её кожи, он целовал, касаясь губами так легко, будто боялся стереть последний след её присутствия. Он крутил его в пальцах, вглядывался в отсветы на грани, ища в них её улыбку, её взгляд. Он пытался поймать эхо её энергии, но в ладони лежала лишь холодная, немая вещица.

«Как она сейчас? Не мучают ли её кошмары, в которых я, наверное, главный монстр?» — эти мысли точили его изнутри, как ржавая пила. Он жил одной надеждой: вот-вот, скоро. Он увидит её не в мимолётных галлюцинациях, где её образ таял, как дым, а наяву. Возьмёт её руку — такую знакомую, такую родную — в свою, ощутит пульс на запястье, и вернёт кольцо на его законное место. Этот простой жест виделся ему величайшим таинством, возвращением мира в правильное русло.

Об Олесе он не думал. Не было места. После того вечера девушку сразу выпроводили прочь с работы, и она ушла, лёгкая, будто сбрасывая ненужный груз, не оглянувшись на руины, которые оставила за собой. Она разбила их доверие одним небрежным движением, и даже не потрудилась заметить осколки, вонзившиеся другим в сердце. Он не желал мести. Он желал лишь одного: чтобы её тень, её имя, её само воспоминание испарилось, как мимолетное видение. Злость? Её не было. Была только тяжёлая усталость от человеческой подлости и горькое разочарование. Его доброе, наивное сердце, даже теперь, упрямо шептало: «А вдруг это ошибка? Вдруг она не такая?». Но сердце снова солгало. Он дал шанс не тому человеку. А теперь, возможно, судьба не даст шанса ему самому.

От былого Никиты, уверенного, ухоженного, осталась лишь бледная тень. Глаза — два озера, алые от бессонницы и слёз, которые он уже даже не пытался сдерживать, однако все равно никому их не показывал. Волосы, собранные в небрежный хвост, выбивались прядями, будто пытаясь сбежать от этого горя. Губы, потрескавшиеся от нервного закусывания и забытых стаканов воды, часто солонили кровью. Но боль физическая была лишь далёким эхом. Настоящая адская кузница работала внутри. Ему было невыносимо в этом мире. Ему стало невыносимо в собственном теле, ставшем тесной, душной клеткой для его истерзанной души.

***

Квартира застыла в немом ожидании. Не дом, а клетка, где время текло тягуче и бесцельно, будто растворяясь в воздухе. Лера сидела посреди этой гробовой тишины, и она давила не только на барабанные перепонки — она вдавливала в кровать, в пол, в самое нутро, заставляя сердце биться глухо и неохотно. Есть не хотелось. Ощущение голода казалось наглой выдумкой из другой, «до-всей-этой-истории», жизни. Пить заставляла себя через силу, глотая воду безвкусными, механическими глотками — лишь бы не позволить телу совершить самый глупый и нелепый финал. Такой финал ее боли был бы недостоин.

Она не меняла одежду неделю. Мягкая некогда футболка въелась потом от тревожных снов, пропахла сыростью не проветриваемого воздуха и кисловатым запахом горя, который, казалось, теперь был ее естественным ароматом. Но Лера не замечала. Что значат эти мелочи в сравнении с тем, что рухнул целый мир? Ее разум, отравленный страданием, не понимал простой истины: запуская себя, она лишь роет яму глубже, дает страху и отчаянию более плодородную почву. Но как объяснить это человеку, чья душа медленно истлевает изнутри?

Она ждала. Каждый скрип лифта в шахте, каждый отдаленный шаг в подъезде заставлял сердце биться с бешеной, болезненной надеждой — он. А следом, неумолимой черной волной, накатывали сомнения. Тяжелые, удушающие, абсурдные в своей жестокости.

«А что, если это он?.. — шептал навязчивый внутренний голос, холодный и рациональный. — Что, если вся эта история с Олесей — лишь ложь? Может, он просто устал, разлюбил, и придумал вот такой... изящный способ все разрушить, оставаясь в глазах всех хорошим? Я же теперь ничего не знаю наверняка. Год. Целый год я любила того, кого, возможно, не существовало».

Крыша ее разума, того аккуратного и ясного мира, в котором она жила, с треском съезжала. Она не верила уже ни людям — их слова казались обманчивой шелухой, — ни, что было страшнее всего, самой себе. Своим воспоминаниям, своим чувствам, своей способности что-либо понимать.

Спасательным тросом, тонким, но прочным, были звонки Арины и Оли. Они не лезли с расспросами, не произносили «Как ты?». Они ловили каждую интонацию в ее охрипшем от молчания голосе, слышали паузы, в которых клокотала непролитая боль. Их осторожные, житейские разговоры о пустяках — о зацвевшем на подоконнике кактусе у Оли, о новом смешном клипе в интернете — были тихой работой по удержанию ее рассудка на плаву. Не на высокой волне, конечно. Но хотя бы без фатального погружения в темноту.

И вот, в один из дней, когда солнце нагло и жизнерадостно било в грязное окно, освещая парящие в воздухе пылинки — свидетели ее заточения, — Лера набрала сообщение. «Девчонки, встретимся? В том кафе...»

Выход в мир казался подвигом. Но она соскучилась. Соскучилась по ним — своим якорям, своим живым, теплым, настоящим людям. По тем, кто в любую бурю могли найти нужные слова, а в радости — искренне смеялись, умножая счастье. Возможно, глоток обычной жизни, их плечо, их смех — единственное, что могло сейчас освежить душу, недельно пролежавшую на плахе отчаяния. Она сделала шаг.

Спускаясь по лестнице, шаг за шагом покидая свою скорбную крепость, Лера внезапно замерла. С этажа ниже, сквозь открытую настежь дверь, доносились властные голоса, звонкий стук молотков и грубый скрежет отдираемого старья. Из той самой квартиры.

Воздух вырвался из ее легких коротким, спазматическим вздохом. Она медленно, словно во сне, спустилась еще на несколько ступенек, цепляясь взглядом за знакомый дверной проем. Внутри кипела работа: рабочие в запыленных комбинезонах срывали со стен обои — ее обои, те самые, что она с такой любовью выбирала, представляя, как они будут ловить утреннее солнце. На полу, в груде хлама, валялись вырванные дверцы шкафа-купе, который она сама помогала собирать. От ее стараний, ее вдохновения, ее веры в то, что она создает что-то хорошее, не оставалось и следа. Все методично, будто хирургическим скальпелем, вычищалось под ноль.

Значит, Олеся уехала. Окончательно и бесповоротно.

В груди что-то кольнуло — странная, горько-сладкая смесь облегчения и боли. Облегчение, горячее и почти головокружительное: ее больше нет. Этот человек, этот призрак, этот живой укор больше не будет возникать за спиной, не будет своим присутствием осквернять эти стены. Кошмар отступил, оставив после себя лишь пустоту и строительную пыль.

Но была и боль. Острая, щемящая. Как будто стирали не просто обои, а кусок ее собственной жизни, ее труда, ее души, вложенной в каждый сантиметр. Она смотрела, как дизайнер в идеально чистом костюме что-то уверенно указывал пальцем, и Лера чувствовала себя призраком в собственном прошлом. Все ее усилия пошли прахом. Деньги были получены, да. Но это был не просто проект. Это была часть ее веры — в себя, в добро, в то, что можно что-то строить. И вот теперь все это выносили на помойку.

Ее отрешенное наблюдение прервал рыжеволосый парень, резво поднимающийся по лестнице с двумя длинными, пахнущими свежей древесиной брусьями на плече. Он двигался легко и стремительно, перепрыгивая через ступеньки. Лера, загипнотизированная зрелищем, не успела среагировать. Она сделала неловкий шаг, и ее плечо с глухим стуком столкнулось с грузом. Парень взволнованно выругался, удерживая равновесие, а она отпрянула, будто обожженная этим внезапным, грубым столкновением с реальностью.

— Извините...— выдохнула она, не поднимая глаз, уставившись в пыльный пол. Ее голос прозвучал тихо, сипло и совершенно безжизненно, как скрип несмазанной двери. Стыд, острый и жгучий, залил ее щеки. Она забыла, как это — быть среди людей, сталкиваться с ними, взаимодействовать.

Спускаясь вниз рысцой, она судорожно достала телефон. Всего двадцать минут до встречи, а она еще даже не вышла из подъезда, увязнув в призраках прошлого. Панический импульс заставил пальцы дрожать. Не думая, она вызвала такси, тыкая в первый попавшийся адрес по ходу своего бега — лишь бы двигаться, лишь бы не опоздать.

***

Арина и Оля сидели за столиком у окна, заказав по кружке кофе и кусочку фирменного чизкейка, который в этом кафе таял во рту.
Они ждали. Каждая минута тянулась, словно капля смолы. Они обменивались короткими, полными тревоги взглядами, боясь даже вообразить, в каком состоянии появится Лера. В их мыслях рисовались мрачные картины: тень былой подруги, изможденная, с потухшими глазами — последний выживший в апокалипсисе; или же, наоборот, неестественно оживленная, с лихорадочным блеском во взгляде — уже почти сгоревшая дотла.

Когда дверь кафе с легким звоном распахнулась, и в проеме появилась Лера, у них на мгновение перехватило дыхание. Она была живой. Не призраком, а живой девушкой, слегка запыхавшейся от бега, с растрепанными от ветра волосами. И в этом была и жалкая надежда, и новая волна боли — потому что в этой жизни читалась вся история ее падения. Они натянули на лица улыбки — эти жалкие, дрожащие маски радости, в которых было больше сожаления и страха, чем настоящей теплоты. Лера увидела это мгновенно. Ее сердце, привыкшее за эти дни лишь ныть и сжиматься, вдруг качнулось в сторону какой-то нежной, горькой благодарности. Они старались. Они играли этот дурацкий, наигранный спектакль ради нее. Она тоже растянула губы, и ее улыбка оказалась такой же хрупкой и прозрачной, как первый ледок.

От них за метр веяло целой бурей непроговоренных эмоций: напряженное ожидание, щемящая забота, вина, готовность в любой миг либо расплакаться, либо броситься на защиту. Воздух вокруг столика казался густым и холодным.

— Привет, девочка наша,— выдохнула Оля, вскакивая так резко, что ее стул грохнулся об пол. Она подошла, и ее объятие не было просто приветственным. Оно было крепостью, коконом, попыткой вобрать в себя все горе подруги, принять его на себя. Она сжимала Леру так сильно, что кости хрустели, и в этом объятии дрожала ее собственная, невысказанная вина — она ведь привела Олесю в их жизнь. Она боялась, что Лера оттолкнет ее, не захочет даже слышать ее дешевых, как ей казалось, оправданий. Но в этом молчаливом объятии был и вопрос, и покаяние.

— Привет-привет,— прошептала Лера, утопая в знакомом аромате духов Оли и ощущая, как что-то каменное и ледяное внутри начинает по крошечным кусочкам оттаивать. Ей казалось, что девчонки другие. Не чужие, нет. Но повзрослевшие за эти дни, прочертившие на своих лицах невидимые морщины переживаний. Их всех, без исключения, перемололи ножи этой истории, этой «особи», чье имя стало в их кругу табу, звучащим лишь в кошмарах.

С Ариной они обнялись иначе — молча, почти статично. Емельянова, всегда более сдержанная, просто крепко прижала подругу, положив ладонь ей на затылок, словно мама, как когда-то в детстве. В этом молчании было больше понимания, чем в любых словах. Им не нужны были фразы. Им нужно было это — тепло другого живого, любящего тела, подтверждение, что они все еще вместе, что пропасть не поглотила одну из них навсегда.

Долго стоять они не стали. Объятие было спасательным кругом, но теперь нужно было попытаться выгрести к берегу. Они расцепились, и Лера опустилась на стул, будто это простое действие отняло у нее последние силы. Она сидела напротив своих подруг, этих двух якорей в штормовом море ее жизни, и впервые за неделю позволяла себе просто быть — не умирающей от горя, а уставшей девушкой в кафе с подругами.

Лера взяла в руки меню, пытаясь сосредоточиться на колонках с названиями блюд. Но буквы расплывались перед глазами. Краем зрения она улавливала странную пантомиму за столом: полные смысла взгляды Арины и Оли, их едва заметные кивки и моргания — целый немой диалог на тайном языке. Они словно передавали друг другу невидимые фразы: «Ты начни», «Нет, ты», «Боже, как она выглядит», «Что сказать?».

Отметив в меню первые попавшиеся строчки — ей было все равно, — Лера отложила его со слабым стуком. Взгляд ее, прозрачный и усталый, встретился с их напряженными лицами. Тишина стала невыносимой.

— Как дела у тебя в целом? Работа как?— выпалила наконец Арина. Улыбка, с которой она это произнесла, была натянутой, неестественной, похожей на гримасу. Казалось, они решили, что веселая маска — лучшее прикрытие для этой мучительной беседы.

Лера вздохнула. Притворяться дальше не было сил.
— Хотелось бы сказать, что все в порядке. Но врать не хочу. И не могу,— голос ее звучал тихо, но отчетливо, словно скрип двери в тишине.— Тяжело. Кажется, что пришел конец не просто отношениям, а целой эпохе света. Иногда смотреть на чашку с кофе — уже подвиг. Поднять ее — целое восхождение на Эверест.— Она не пыталась приукрасить, сыграть в стойкость. Ее опустошение было таким огромным и явным, что скрывать его было бы смешно.— Про работу и говорить не стоит. Резюме и объявления убрала. Если на себя сил не хватает, то на ответственность за чужую красоту, за чужое имущество так подавно.

Арина и Оля переглянулись. Щемящее чувство беспомощности сковало их. Какие слова могут стать бальзамом на такую рану? Какую фразу бросить в эту бездну, чтобы она отозвалась не пустым эхом, а действительно полезным советом?

Помолчав, Арина заговорила, тщательно подбирая слова:
— Лер... С одной стороны, ты права, что взяла паузу. Сейчас нельзя работать на износ, это самообман. Но...— она сделала паузу, глядя прямо в глаза подруги,— с другой стороны, у тебя сейчас нет не работы, а стимула. Раньше ты творила, чтобы жить, дышать, чувствовать себя на своем месте. А сейчас ты в тупике, и он усугубляется тем, что перед тобой стена «не хочу» и «не буду». Не закапывайся в этом. Возьми время не для того, чтобы гнить, а для того, чтобы... отлежаться, как после тяжелой болезни. И потихоньку, по миллиметру, начинать делать. Себя. Свой мир вокруг. Да, иногда нужно выйти из зоны комфорта. Как бы страшно ни было. Сейчас — как раз тот случай.

Слова, как острые, точные скальпели, проникли сквозь толщу апатии и попали прямо в цель. Лера замерла. С уходом Никиты из ее жизни исчезла не просто любовь. Исчез смысл. Будущее превратилось в белое, пугающее пятно. Она жила от одной таблетки сна до другой, и единственной ее целью было минимизировать количество движений, необходимых для существования. А слова Арины, жесткие, но честные, впустили внутрь щель света. Не утешительный луч, а скорее луч прожектора, высвечивающий запустение и призывающий начать уборку в своей голове.

Внутри что-то перевернулось, щелкнуло, как ключ в давно заржавевшем замке. Она молча смотрела на Арину, и в ее глазах, до этого потухших, замерцало что-то живое — осознание. Больное и горькое, но осознание.
— Ты права, Риш. Полностью,— голос ее окреп, в нем появилась первая, робкая твердость.— Я потеряла себя в тот момент. А ты... ты только что протянула мне карту, чтобы я смогла найтись. Мне не хватало именно такого пинка. Честного. Так бы и сидела в своей берлоге, жалея себя до конца дней. А ведь так безумно хотелось, чтобы кто-то сказал: «Хватит. Из этого тупика ничего, кроме плесени, не вырастет». Спасибо тебе.

— Рада, что ты это понимаешь,— тихо сказала Арина, и в ее глазах блеснули слезы облегчения.— И поверь, мы всегда рядом,— Оля подтверждающе кивнула так энергично, что на ее лице, наконец, появилась не натянутая, а настоящая, теплая улыбка.— Я, Оля, пацаны... Мы всегда готовы и пинка дать, и на руках донести, если что. Главное — не сдавайся.

И тогда случилось чудо. Из груди Леры вырвался звук, которого она сама не ждала: тихий, хрипловатый, но настоящий смех. Он был похож на первый хрустальный ручеек, пробивающийся сквозь мерзлую землю. Она уже и забыла, как это — чувствовать, что ты не обуза, не призрак, а живой человек, которого любят, которому говорят правду и в которого верят. В этом смехе, в этих преданных глазах напротив таяла, капелька за капелькой, ледяная глыба вокруг ее сердца.

Подошел официант, расставив перед девушками тарелки. Когда он обернулся к Лере, она, не глядя в меню, заказала небольшую кружку американо — горького, черного, без молока и сахара. Раньше она пила только латте, сладкий и нежный, как ее «та» жизнь. Теперь ее выбор пал на горечь, и это было красноречивее любых слов. И три макаронса — крошечные, яркие, словно бутафорские конфетки из другого, кукольного мира, в котором она больше не жила.

Она некоторое время молчала. Потом, не поднимая глаз, с такой грустной, прозрачной улыбкой, что от нее сжалось сердце, спросила тихо:
— А как там... он?
Имени не потребовалось. Оно повисло в воздухе между ними — живое, ранящее, заряженное всей болью последней недели. Ей было страшно слышать ответ, но еще страшнее было не знать. Это был тот самый мазохизм любви — тянуть к ране руку, зная, что прикосновение обожжет, но не в силах остановиться. Боль была последней связью, и разрывать ее было невыносимо.

Вопрос повис на секунду, заставив Арину и Олю переглянуться. Они ждали всего — молчания, слез, гнева, но не этой тихой, вымученной заинтересованности. Это было страшнее иного крика. Но это доказывало, что любовь не умерла. Она была как глубокий ожог, который, даже затягиваясь пленкой, болит при каждом движении, при каждом дуновении ветра. Любовь-мучительница. Любовь-предательница. Сладкий яд, от которого нет противоядия, потому что и не хочется его искать.

Оля потянулась за стаканчиком кофе, чтобы выиграть секунду. Говорить правду? Или смягчить удар, обернуть ложью во спасение? Но ложь была бы новым предательством. И она решилась.
— Ничего положительного, Лер,— начала она осторожно.— Работает. Даже слишком. Это уже не работа, а провождение времени. Иногда домой не приходит, ночует в студии. А если приходит... Его будто подменили. Забьется в комнату, и тишина оттуда. А по ночам...— Оля замялась, вспоминая те душераздирающие звуки, что пробивались сквозь стену.— По ночам он бредит. Не кричит, нет. Стонет. Зовет кого-то. И эти звуки... просто нет слов. Звукоизоляция ничего не берет. Кажется, он своими воплями отчаяния пропитал сами стены. Он... он просто сходит с ума, Лер. Медленно и тихо,— Оля посмотрела на подругу, боясь увидеть в ее глазах новый виток боли.— Но ты только не загоняйся, слышишь? Мы его вытянем. И тебя вытянем. Обязательно. И еще нагуляемся все вместе, как раньше. Я в это верю. И гендер-пати точно отпразднуем!

Лера кивнула, на ее губах дрогнула тень той же вымученной улыбки.
— Увы, столько истеричек в доме я, пожалуй, не перенесу, — выдавила она шутку, и Арина тихо фыркнула, стараясь поддержать этот хрупкий, жалкий юмор.

Но внутри у Леры все оборвалось. Каждое слово Оли било прямо в сердце, отстукивая там дикий, тревожный ритм. Она только-только начинала ловить воздух, как будто вынырнув из ледяной воды, а теперь снова тонула — в образах его страданий. Она представляла его одинокую фигуру в темной студии, его сведенные от боли пальцы, его губы, шепчущие ее имя в кошмарном сне. Она забывала, как дышать. Ей хотелось бежать к нему. И ей хотелось бежать от него. Любовь и боль сплелись в тугой, неразрывный узел, и развязать его было не в ее силах. Она сидела за столом с подругами, улыбалась, а внутри ее разрывало на части от этой дикой, несправедливой нежности к тому, кто стал источником всей ее муки.

Легкие шутки, хрупкий смех Леры — все это на мгновение отвлекло Олю. Но лишь на мгновение. Под слоем этой показной легкости в ней бушевал шторм, который подтачивал изнутри уже который день. С первой секунды, с того самого мига, когда все рухнуло, в ней поселилась черная, липкая тень.

— Простите, я на минуточку, — робко извинилась она, голос ее прозвучал чуть выше обычного. Оля встала, стараясь, чтобы движения были плавными и уверенными, и направилась в сторону туалета. Каждый шаг по кафельному полу отдавался в висках тяжелым, монотонным стуком: пре-да-тель-ни-ца.

Запершись в крошечной кабинке, она прислонилась лбом к прохладной двери, сжимая веки так сильно, что перед глазами поплыли кровавые пятна. Вина. Она душила ее, как удав, не давая вдохнуть полной грудью с того самого дня. Это она, Оля, своими руками впустила волка в овчарню. Она привела Олесю. Она, которой были известны все грязные истории из прошлого этой девушки, все ее низкие, подлые уловки, — она все равно позволила той рыдающей истории о несчастной любви и одиночестве растопить лед недоверия.

«Как?— мысленный вопль рвался наружу, сжимая горло.— Как я могла быть такой слепой? Разве я уже не проходила этот урок? Разве Лера тогда не открыла мне глаза на Марину, а я, дура, не поверила ей сразу? История повторяется, как дешевый, плохой анекдот, только на кону теперь не школьная дружба, а любовь и жизнь двух самых дорогих мне людей!»

Ей хотелось кричать. Выть от бессилия и собственной глупости. Посмотреть на себя со стороны было бы невыносимым стыдом. Желчной, язвительной картинкой: восторженная дура, ведущая за руку в их круг волка в овечьей шкуре, умильно кивающего на ее наивные речи.

Но сходить с ума от самобичевания было роскошью, которую она не могла себе позволить. Пока еще не поздно. Пока Лера не отвернулась от нее навсегда, не запечатав в сердце кроме боли Никиты еще и горечь предательства подруги. Она должна извиниться. Не для галочки. Для себя. Чтобы этот камень наконец сдвинулся с души и дал ей шанс на искупление.

Оля глубоко, с дрожью в легких, вдохнула и вышла к раковине. Холодной водой омыла запястья, но не смогла смыть внутренний жар стыда. Она подняла глаза на свое отражение в зеркале. Бледное лицо, тени под глазами, которые не скрыл тональный крем. Она растянула губы в улыбку. Получилось жалко и ненатурально. Но ее глаза, всегда такие открытые глаза, в эту секунду говорили сами за себя. В них была решимость, боль и тихая, отчаянная мольба: «Все будет хорошо. Должно быть. Я все исправлю».

Выровняв плечи, она вернулась в зал. Арина и Лера увлеченно о чем-то говорили, склонившись друг к другу. Лера даже жестикулировала — слабо, но это уже было чудом. Кажется, речь шла о каком-то нашумевшем блогере, о его новом, дерзком проекте. Оля поймала обрывки фраз: «...совершенно новый формат...», «...никто не ожидал...».

Она тихо подошла и опустилась на свой стул, поймав на себе их взгляды. Ее губы снова растянулись в подобие улыбки — уже более спокойной, готовой. Она кивнула, давая понять, что все в порядке, и стала ждать. Ждать паузы, своего часа, чтобы выговорить ту горечь, что отравляла ее все эти дни.

Наконец, когда в разговоре возникла пауза, Оля вдохнула полной грудью, чувствуя, как воздух обжигает легкие. Пришло время.
— Я тут подумала...— ее голос сорвался, и она сглотнула, собирая волю в кулак.— В общем, раз уж мы затронули эту тему... Ну, вы понимаете, о чем я. Мне нужно кое-что сказать. Последнее на сегодня. Мы же, все таки, собрались отдохнуть, забыться.— Она говорила быстро, почти тараторя, пытаясь заранее сгладить углы, укутать признание в мягкие слова, но от этого речь лишь звучала более отчаянно.— Короче, Лер... Я хочу перед тобой извиниться. Я виню себя. Во всем. Если бы не моя... моя дурацкая доверчивость, это слепое, глупое желание видеть в людях только хорошее... Все могло бы быть иначе. В тот день, когда я выслушала Астанину... я чувствовала себя почти святой. Думала, что поступаю по совести, что даю человеку шанс. Я не усвоила урок прошлого. Я снова поверила, что люди меняются. И снова ошиблась. Прости меня. Если сможешь. Я понимаю, что поступила подло, не поддержав тебя сразу. Я приму любой твой вердикт. Даже если ты назовешь меня предательницей и вытолкнешь из своей жизни. Я... я просто очень тебя люблю. И готова на любые последствия.

Она произнесла это почти на одном выдохе, задыхаясь, уставившись в свою тарелку, где таял недоеденный десерт. Слезы, жгучие и предательские, подступили к горлу, сдавив его. Она кусала губы до боли, чувствуя соленый привкус крови, но не давала себе расплакаться. Внутри все ныло — и душа, и тело, как будто ее саму вывернули наизнанку. Она боялась всего: собственной истерики, молчания Леры, которое уже начало тянуться, тяжелое и невыносимое.

— Оля... Оль...— голос Леры прозвучал не как удар, а как тихое, потрясенное изумление. Она смотрела на подругу широко раскрытыми глазами, в которых не было ни капли ожидаемого гнева.— Скажи мне, ты с ума сошла? Совсем дурочка?

Оля подняла на нее мокрые от набежавших слез глаза и обомлела. Лера не злилась. Она смотрела на нее с такой нежной, чуть грустной, но понимающей улыбкой, что у Оли внутри что-то перевернулось.

— Да как ты могла подумать, что ты виновата? Никогда и ни за что!— Лера покачала головой, и в ее голосе зазвучала твердая, теплая уверенность.— Олечка, ты поступила как человек. Как прекрасный, светлый человек, который верит в добро. И это твоя суперсила, а не слабость. Ты не причинила вреда — ты просто протянула руку. Олесю такой сделала не ты. Ты лишь доверилась. И я в тебе как раз это и обожаю — твое большое сердце, твою решимость поступать по совести, даже если потом оказывается, что совесть обманули. Пожалуйста, не вешай на себя этот крест. А то я и правда обижусь. Ты — моя опора, а не мой палач.

И тогда плотина рухнула. Из глаз Оли хлынули слезы — не тихие и сдержанные, а настоящая буря облегчения, стыда и благодарности. Они текли по щекам, оставляя блестящие дорожки на тональном креме, и она даже не пыталась их смахнуть.

Лера встала и, обойдя стол, крепко обняла подругу. Это было объятие-убежище, объятие-прощение. Она поймала взгляд Арины и кивнула. Та сорвалась с места, и через секунду они уже стояли втроем, сплетясь в единое, трепещущее живым теплом целое, прямо посреди кафе, у большого окна. Они не обращали внимания на редких посетителей, на официанта, который деликатно поставил на край стола заказанные кофе и макаронсы и тут же ретировался. В этот момент существовал только их маленький, непобедимый островок — три сестры не по крови, а по духу, связанные чем-то гораздо более прочным, чем любая ошибка или предательство извне. В их объятиях была вся боль, все прощение и вся надежда, которую они черпали друг в друге.

Вернувшись за стол с покрасневшими носами и просветлевшими лицами, они провели там еще два часа. Говорили обо всем на свете — о новых трендах, о смешных мемах, о глупостях, которые творились в их общих чатах. Даже о случае в подъезде Леры. Они смеялись — уже не хрупко, а все громче и искреннее. И хотя тень прошлого все еще витала где-то на горизонте, они договорились молчаливым согласием не впускать ее в этот вечер. Этот вечер принадлежал им. Их дружбе, которая прошла через огонь и не сгорела, а лишь закалилась.

____
Да, часть длинная и тяжелая, но я считаю, что она того стоила. Вроде, что-то начинает налаживаться. Можно ли это считать за хороший знак?

Всех с наступившим Новым Годом!