Чертов нкей.. ПРОДОЛЖЕНИЕ.

Она не помнила, как поднялась по лестнице. Ноги были ватными, ступени расплывались перед глазами. Не помнила, как ключ, выскальзывая из мокрых пальцев, наконец-то повернулся в замке. Дверь с глухим щелчком створки отворилась, и она влетела в прихожую, спотыкаясь о его огромные, нагло брошенные посреди прохода кроссовки. Ее тело резко клюнуло вперед, мир опрокинулся, и лишь чудом, оперевшись ладонями о стену, она удержалась, не рухнув лицом в холодный паркет. Дыхание рвалось из груди короткими, надсадными рывками. Не помнила, как сорвала золотое кольцо с безымянного пальца правой руки и положила его на тумбочку у порога. Зато в ушах стоял оглушительный звон — не извне, а из самой глубины черепа, навязчивый и пугающий. Так, наверное, звучит крах. Так гудит пустота на месте того, что еще минуту назад называлось жизнью.

За ее спиной тяжелая дверь захлопнулась с таким бесповоротным звуком, будто захлопнулась крышка гроба. Лера медленно, с нечеловеческим усилием развернулась, ощущая, как последние капли адреналина, что гнали ее сюда, стекают по жилам, оставляя после себя тотальную слабость.

Перед ней стоял он. Никита. Взъерошенный, с влажными красными губами. Его глаза, обычно такие ясные и твердые, теперь были полны панического сожаления, мучительной вины. Между ними нарастала не просто стена — целая ледяная пустыня, и холод от нее пробирал до костей, заставляя Леру мелко дрожать.

— Лер...— его голос был хриплым, надломленным. Он протянул руку, но не посмел прикоснуться.— Я не хотел, клянусь Богом! Она просто... попросила довезти. А потом... это она сама, ты же видела! Ты же все видела!

Его слова, оправдания, казались такими дешевыми, такими жалкими на фоне той картины, что снова и снова вспыхивала у нее перед глазами, стоило их закрыть. Резкий, отточенный жест — она подняла палец, прижав его к своим бескровным губам. Тише. Один-единственный взгляд, полный такой ледяной муки и презрения, что его монолог захлебнулся, замер в горле.

Разум по крупицам возвращался, собираясь в осколки, и каждый осколок резал изнутри. Та картина. Его машина, притормозившая у подъезда...

— Я понимаю, Никит,— ее собственный голос прозвучал чужим, тихим и безжизненным, будто доносящимся из-под толщи воды.— Я верю, что ты не хотел. Но мне... мне нужно, чтобы тебя не было. Прямо сейчас. Мне нужно остаться одной, иначе станет только хуже.

Она видела, как его горло сжалось, как он бессильно сглотнул. Он, ее скала, ее нерушимая крепость, стоял теперь с глазами, полными слез, которые он отчаянно, по-мужски, сдерживал. Этот вид был невыносим. Больнее, чем сама измена.

— Если хочешь... я могу уехать сама,— прошептала она, уже чувствуя, как в горле встает горький, жгучий ком.— Девчонки... меня приютят.

Но он не ответил. Лишь бессильно, понимающе кивнул, прошел мимо, не задев ее, будто обходя призрак. Их плечи почти соприкоснулись, и Лера почувствовала тот же знакомый запах его одеколона, смешанный теперь с чужим ароматом.

Из спальни донесся резкий, агрессивный звук расстегиваемой молнии — зззз-зззз! — будто по живому. Каждый шорох был ударом молотка, вбивающим гвоздь в крышку их общего прошлого. Лера зажмурилась, сглотнув ту самую «увесистую слюну», которая жгла горло, как концентрированная кислота, разъедая все на своем пути.

Он собирал вещи. Значит, конец — не истерика, не скандал, а вот эта тишина, разрываемая лишь звуком скребущей по дну чемодана молнии, была самым страшным и окончательным приговором.

Лера не смогла оставаться у порога. На ватных, предательски подкашивающихся ногах она побрела на кухню, будто плыла сквозь густой туман. Ее руки, холодные и липкие, вцепились в край раковины. Горло пылало, словно ее заставили проглотить раскаленный уголь. Она с трудом набрала стакан воды — ледяной, обжигающе-холодной — и прислонила его к пересохшим, потрескавшимся губам. Выпила залпом, большими жадными глотками, чувствуя, как влага ледяным потоком растекается внутри, но не может погасить тот внутренний пожар.

Гул в ушах поутих, превратившись в назойливый шепот мыслей, но его сменила другая пытка. Голова раскалывалась на части. Боль была не тупой и ноющей, а резкой, ударной — точь-в-точь как выстрелы, будто кто-то из глубин ее сознания методично целился в саму мысль, в память, и стрелял без промаха.

Но самое страшное творилось в груди. Там была не боль, а пустота. Чистая, леденящая черная дыра. Сердце, будто разорванный на части мотор, просто судорожно сжималось, не чувствуя ничего, кроме отчаянной, детской надежды: а вдруг мир когда-нибудь очнется и станет справедливым? Вдруг это сон?

С трудом доплелась до стула и рухнула на него, не контролируя силу. Спина с глухим стуком ударилась о холодную металлическую спинку. Боль, острая и ясная, пронзила тело — и в этой мгновенной физической муке было почти облегчение. Оно было реальным. Осязаемым. В отличие от того невыносимого внутреннего хаоса, где все было размыто и непостижимо. Ее кожа сейчас была как опаленная, и любое прикосновение отзывалось жгучим, почти нестерпимым уколом.

И тут — звук. Тяжелые, быстрые шаги из спальни. Знакомый ритм его походки, который она узнавала даже сквозь сон. Шаги направлялись к прихожей. К выходу.

«Нет!»— крикнул внутри нее голос, дикий и панический. Вся онемевшая пустота вдруг сжалась в один тугой, болезненный ком. Нельзя отпускать! Она не выдержит! Мысли проносились вихрем: пустая квартира, давящая тишина, эти стены, которые будут шептать воспоминаниями. Она сойдет с ума. Она... она может наделать непоправимых глупостей в этой тишине, в этих тисках одиночества.

Адреналин, горький и соленый, снова хлестнул по жилам. Она соскочила со стула, игнорируя боль в спине, и почти побежала на звук, навстречу ему. Ее рука уже потянулась вперед, губы сами собой сложились, чтобы выкрикнуть его имя, остановить, отменить этот безумный цирк с уходом...

Щелчок замка. Негромкий, но абсолютно финальный. Звук разрезал пространство, а заодно — и что-то внутри нее. Две души, еще недавно бывшие одним целым, были разорваны в клочья этим простым бытовым звуком.

Всё. Физическая ломота, мигрень — все отступило, померкло перед этим новым, всепоглощающим ужасом. Теперь двигала ею только животная, инстинктивная надежда. «Я брежу. Этого не было. Он еще не приезжал. Он только выехал со студии...» — эта мысль зазвучала в голове навязчивым, спасительным мантрой. Она верила в это. Она молилась на эту иллюзию.

Лера побежала в спальню. Сердце бешено колотилось, надеясь увидеть привычный мир: разбросанные носки, чашку от кофе на тумбочке.

Но мир был другим.

Дверцы шкафа были полностью открыты. Полки, где всегда аккуратными стопками лежали его футболки, свитера, были полупустыми. Исчезли те самые, ее любимые, длинные футболки, в которые она с утра по-хозяйски облачалась, утопая в ткани, пахнущей им — его парфюмом, смешанным с теплом его кожи. Пахнущие домом и безопасностью. Их не было.

Ее взгляд метнулся к тумбочке. Там не было его гребня, той самой расчески, на которой вечно запутывались ее длинные волосы. Он ворчал, делая вид, что сердится, но в его глазах всегда танцевали смешинки. Теперь не было и этого.

Комната вымерла. Воздух в ней стал стерильным, ледяным, чужим. Такой холод бывает в музеях или в пустых квартирах после похорон. Тишина была не мирной, а глухой, давящей, словно звук здесь умер вместе с их общим бытом.

Новая волна мурашек прокатилась по коже. Она развернулась и бросилась обратно в коридор, к той самой тумбочке у порога. На месте, где несколько минут назад она положила свое обручальное кольцо, было пусто.

Лера машинально посмотрела на свою правую руку. Безымянный палец был голым. Кожа на нем казалась бледнее, будто кольцо навсегда впитало в себя часть жизни, оставив после себя лишь призрачный, давящий след. Она чувствовала его вес, его форму — фантомную боль от потерянной конечности.

И тогда осознание накрыло ее полностью, без остатка, без права на возвращение. Всё. Окончательно.

Слезы хлынули не сразу. Сначала просто потекли — горячие, тяжелые, беззвучные потоки, оставляя на щеках соленые дорожки. Ее лицо оставалось застывшей маской, но глаза... В них была вся история крушения. Боль, за которой стояла уже не ярость, а сокрушительное, детское раскаяние. «Что я наделала?»

Она видела, как он отталкивал Олесю. Видела растерянность и ужас в его глазах. Он был верен. Он боролся. А она... она поступила как испуганный, обиженный ребенок, хлопнув дверью и сняв кольцо — самый легкий вариант решения проблемы. А, может, им и правда нужно было время? Отдышаться, остыть, а потом спокойно все обсудить?

Но страх сжимал горло. Она боялась сделать еще один неверный шаг, развалить все окончательно. Потому что за всей этой болью, обидой и пустотой оставалось одно неистребимое, несправедливое и огромное чувство. Она по-прежнему безумно, отчаянно, до боли любила этого Чертового Нкея. И это знание было самой страшной пыткой из всех возможных.

***

Ребята знали, что у Никиты и Леры сегодня намечается первое настоящее свидание после свадьбы. Пара готовилась к нему с трепетом. Поэтому Арина и Артём, заглянувшие в гости к Юницким, вместе с Олей и Егором предавались ленивым разговорам в уютной гостиной. Обсуждали семью Коробыко, строили планы на московское будущее, смеялись над старыми историями. Воздух был густым от запаха чая и чувства полной, нерушимой безопасности их маленького круга.

Идиллию разорвал стук в дверь. Не звонок — резкий, нетерпеливый, почти яростный стук. Не просьба, а требование. Кулак бил в металлическую дверь с такой силой, что казалось, створка вот-вот поддастся.

— Вы кого-то ещё ждали?— Артём оборвал свою шутку на полуслове, настороженно глянув на хозяев. Его рука, обнимавшая Арину, непроизвольно сжалась.

Оля и Егор переглянулись. В её глазах мелькнула та же недоуменная тревога. Отрицательный взмах её головы был красноречивее слов.
—Нет. Никого.

Егор, нахмурившись, неохотно поднялся с дивана. Он был человеком действия, и этот тревожный стук нарушал его покой. Шаги участились, когда удары повторились — теперь уже отрывистые, нервные.

Взгляд в глазок. За ним — знакомая блондинистая макушка, бледная кожа лба. Егор щёлкнул замком и рывком распахнул дверь.

На пороге стоял Никита. Но это был не их Никита — не тот парень, чьё лицо обычно озаряла улыбка на все тридцать два зуба, чьи глаза искрились азартом жизни. Перед ним замерла бледная, пустая тень. А рядом — непрезентабельный, набитый кое-как чемодан, зияющий чёрной пастью полузастегнутой молнии.

— Никит? Чё ты...— голос Егора сорвался на полтона выше. Он шагнул вперёд, подходя ближе к рэперу. Юницкий пытался по эмоциям парня понять, что происходит в его голове.— Где Лера? Чего не на свиданке?

Он вглядывался в лицо друга, ища хоть что-то — привычную улыбку, лукавый огонёк, или хотя бы злость. Но там была лишь выжженная пустота. Взгляд, устремлённый куда-то вглубь себя или сквозь стену, был стеклянным и невидящим. Только тонкие губы чуть подрагивали, выдавая чудовищное внутреннее напряжение.

— Впустишь?— прозвучал голос Никиты. Тихий, глухой, лишённый всяких интонаций. Одно-единственное слово, от которого по спине Егора пробежал холодок. Он молча, не в силах вымолвить ни звука, отступил, пропуская друга внутрь.

Никита протащил чемодан через порог с глухим скребущим звуком. Он не стал его ставить, покатил за собой, как ненужный хлам. Разулся посреди порога, бросив кроссовки совершенно некомпетентно и прошёл в гостиную.

— Ну, кто там, Егор?— окликнула его Оля с дивана, ещё не оборачиваясь, и её голос звенел беззаботным ожиданием гостя. Но тут она увидела молодого человека в дверном проёме — его застывшее, напряжённое лицо. Взгляд скользнул по фигуре человека в проходе.

Веселье в комнате умерло мгновенно, будто кто-то поставил историю на паузу. Никита стоял, прислонившись к косяку, и его попытка улыбнуться друзьям превратилась в жутковатую, кривую гримасу. Уголки губ дёргались. Из его горла вырвался сдавленный, хриплый звук — не то смешок, не то предсмертный хрип.

— Ник?— первой нарушила ледяное молчание Арина. Её голос был осторожным, как если бы она приближалась к раненому зверю. Она скользнула взглядом по чемодану.— А ты... чего с вещами? Вы с Лерой куда-то на отдых собрались?

Этот наивный, бытовой вопрос, висящий в воздухе, стал последней каплей. Никита закрыл глаза на секунду, и всё его тело содрогнулось. Когда он их открыл, в них стояла такая бездонная мука, что у Арины перехватило дыхание.

— Нет нас больше с Лерой,— выдохнул он. Слова вышли шёпотом, сорвавшимся на дрожь. Он запустил дрожащие пальцы в карман джинс, долго искал что-то, и наконец вытащил. На его ладони, освещённое мягким светом лампы, лежало тонкое золотое кольцо с камнем. Её кольцо. Оно казалось крошечным и невероятно тяжёлым одновременно. Никита сжал его в кулаке так, будто металл должен был врезаться в кожу, и прижал кулак к груди, точно к ране, из которой хлещет жизнь.

В комнате повисла тишина. Не просто тишина — вакуум. Егор медленно вошёл в гостиную и остановился, его взгляд метался от окаменевшего лица Оли к растерянному Артёму, к Арине, которая прикрыла рот ладонью.

— Ало, Никит,— тихо, но очень чётко сказал Егор, подходя ближе. Он встал прямо перед другом, перекрывая ему вид на остальных, пытаясь вернуть его сюда.— Что произошло-то? Говори.

Он взял Никиту за плечи — не для встряски, а скорее для опоры. Но под его ладонями тело друга было как каменное, напряжённое до дрожи.

И тогда на лице Никиты снова появилась эта ужасная, неживая улыбка. Он закачал головой, тихий, срывающийся смешок превратился в пугающий, надрывный хохот, который тут же захлебнулся, перейдя в удушливый спазм. Он вырвался из рук Егора, отшатнулся и рухнул в ближайшее кресло, будто у него подкосились ноги.

— Всё... Всё...— он выдохнул сквозь хриплый смех, который уже был неотличим от рыданий. И затем закрыл лицо руками. Пальцы впились в светлые волосы, в кожу висков. Его плечи затряслись, а дыхание стало неровным, прерывистым — короткие, судорожные вдохи и долгие, мучительные выдохи. Звук, знакомый и страшный — предвестник панической атаки, которая подбиралась к нему, чтобы добить окончательно. В тишине комнаты это тяжелое, свистящее дыхание было громче любого крика. А в его сжатом кулаке, прижатом к влажной от слёз рубашке, по-прежнему мерцало холодное золото разбитой клятвы.

— Коробыко, объясни наконец, что происходит?!— голос Артёма, обычно такой ровный и насмешливый, прозвучал резко, почти жёстко, нарушая гнетущее молчание. Он не кричал, но в его тоне была сталь, которая прорезала туман отчаяния, окутавший Никиту.

Тот вздрогнул, словно от толчка. Медленно, с усилием оторвал ладони от лица, влажного от слёз, которые он так и не дал себе пролить. Он протёр глаза костяшками пальцев, оставив на коже красные следы, и уставился в пол. Его взгляд зацепился за узор на ламинате — абстрактные линии, по которым так легко было потеряться, чтобы не видеть лиц друзей.

— Даже не знаю, как внятно об этом рассказать,— выдохнул он. Его голос был хриплым, разбитым, едва слышным, но в напряжённой тишине комнаты каждое слово падало с весом камня.

— Говори прямо, Ник. Просто говори,— настаивала Оля. Её голос дрожал, но в нём не было осуждения, только выстраданная твердость. Её взгляд, пристальный и полный боли, буквально удерживала его в реальности, не давая провалиться обратно в пустоту. Эта прямая, почти жёсткая поддержка была сейчас тем якорем, который мешал ему совсем оторваться от берега разума.

Никита сделал глубокий, прерывистый вдох, будто собираясь нырнуть в ледяную воду.
— Я... садился в машину. Ехал домой, к Лере. На наше свидание... — он замолчал, сглотнув ком в горле.— Из студии вышла Олеся. Попросила довезти. Я не видел в этом ничего... Согласился.

Он говорил монотонно, словно зачитывал протокол, но по мере повествования в его голосе нарастала горечь и собственное недоумение.
— Она всю дорогу говорила... о Лере. О том, какая она счастливица. Что я — идеал. Я отшучивался, старался перевести тему. А потом... когда мы уже подъезжали к дому, она стала приближаться. Её рука легла на моё плечо. Я отстранился, сказал «не надо». Но она... она будто не слышала.

Он закрыл глаза, и его лицо исказила гримаса отвращения и стыда.
— Я остановился у подъезда. Сказал: «Приехали». А она... не выходила. Сидела, смотрела на меня. А потом... — голос Никиты сорвался, стал сиплым, едва ворочающимся в перехваченном горле. Воздух перестал поступать, он сипел, пытаясь вдохнуть. — Потом из парадной вышла Лера. И в этот момент Олеся... села на меня. И поцеловала. В губы.

В комнате ахнули. Арина стиснула руку Артёма так, что побелели костяшки. Егор сжал кулаки, его челюсть напряглась.

— Я её оттолкнул!— выкрикнул Никита вдруг, отчаянно, вскочив с кресла. Его глаза горели мольбой о вере.— Силой отпихнул! Клянусь! Но Лера... она уже всё видела. Она посмотрела на меня таким взглядом... И просто развернулась и побежала. Я — за ней. Догнал уже на пороге. Она сказала... что ей нужно побыть одной.— он снова сел, обессиленно. — Я... я не стал спорить. Я просто собрал вещи. Наскоро. И взял кольцо. Она оставила его на тумбочке...— он снова сжал кулак, где было спрятано золотое кольцо. — Подумал... вы меня не выгоните.

Юницкие обменялись тяжёлым, полным понимания взглядом. Артём и Арина почувствовали себя чужими на этом семейном крушении, им хотелось провалиться сквозь землю, но они не могли отвести глаз от сломленного друга. Они знали, каким он был с Лерой — преданным, нежным, смешным. Видеть его таким — разбитым, униженным случайным поцелуем, — было невыносимо.

— Примем тебя, конечно,— глухо сказал Егор, подходя и кладя тяжёлую руку на плечо Никиты. Его взгляд, полный братской боли, встретился со взглядом Оли.— Но с этим нужно что-то делать. Нельзя так.

Он отвернулся и, понизив голос до шёпота, который, однако, был слышен в гнетущей тишине, добавил Артёму:
— Он же с ума сойдёт без неё. Некит только благодаря ей и держится.

В гостиной воцарилась тишина. Но не пустая — а густая, тяжёлая, как смола. Она давила на уши, на горло. Казалось, можно было услышать, как стучит кровь в висках. Монотонное тиканье часов на стене превратилось в навязчивый, зловещий метроном, отсчитывающий секунды до неотвратимой беды. Ком в горле стоял у каждого.

И вдруг Оля резко встала. Её лицо, обычно такое живое, стало абсолютно бесстрастным, маской из фарфора. Не сказав ни слова, она быстрыми, чёткими шагами направилась на кухню.

Арина встревоженно переглянулась с парнями.
— Проверю её, — тихо сказала она и, не дожидаясь ответа, поспешила следом.

На кухне Оля стояла у раковины, прислонившись лбом к холодной стеклянной панели шкафа. В её руках был стакан с водой, который она сжимала так сильно, что казалось, хрусталь вот-вот треснет. Суставы её пальцев побелели. Она пила маленькими, судорожными глотками, но вода, казалось, не доходила до места — её горло было сжато спазмом. Дрожь, которую она сдерживала в гостиной, теперь вырвалась наружу: мелкая, прерывистая дрожь в плечах, лёгкое подрагивание век. На её щеках, залитых румянцем от сдержанной ярости минуту назад, теперь проступила мертвенная бледность. Она дышала ртом, коротко и тяжело, словно только что пробежала марафон или отбивалась от невидимого врага. Казалось, ещё немного — и эта хрупкая внутренняя опора, державшая её саму, рассыплется в прах.

— Оля?! Что с тобой?— голос Арины сорвался на тревожный полушепот, когда она увидела подругу. Она рванулась через всю кухню, и её руки впились в хрупкие плечи Оли не для удержания, а чтобы встряхнуть, вернуть из того оцепенения, в которое та погрузилась.— Оль, посмотри на меня!

Арина заглянула ей в лицо. Глаза Оли были огромными, неестественно блестящими — не от слёз, а от той ледяной влаги, что предшествует истерике или обмороку. В них стояла целая буря: ужас, вина, отчаяние. Она была на самой грани, тонкая нить самоконтроля вот-вот могла лопнуть.

— Это я во всём виновата, Риш...— слова вырвались у Оли не плачем, а сдавленным, хриплым выдохом, словно их вытаскивали клещами из самой глубины души. И тут плотина рухнула. Тихий всхлип перешёл в судорожные рыдания, сотрясавшие всё её тело. Она поставила стакан с грохотом, едва не разбив его, и вцепилась в Емельянову, как утопающий в спасительный круг. Её пальцы впились в ткань футболки подруги, будто боясь, что та её отпустит.— Она надавила на жалость... а я... я со своей вечной, дурацкой добротой снова повелась!— Оля говорила сквозь слёзы, её слова были прерывистыми, захлёбывающимися.— Я же знала, блять, знала, какая она на самом деле! Видела её взгляды на Никиту! Но мне так хотелось верить... верить, что люди могут меняться... что она одумалась... Оказывается, нет! Никто не меняется!

Её тело в объятиях Арины сотрясала мелкая, неконтролируемая дрожь, будто её било в лихорадке. Девушка прижала её крепче, ощущая, как хрупкие кости подруги будто вот-вот рассыпятся. Она гладила её по спине круговыми, успокаивающими движениями, но сама её рука слегка дрожала.

— Девочка моя, тише, тише...— шептала Арина, уткнувшись подбородком в её волосы.— С кем не бывает? Каждый хоть раз ошибался в людях. Мы же не боги, чтобы видеть насквозь. Это нормально, ты слышишь меня? Нормально!

Но Оля, казалось, не хотела слышать. Её мысли, отравленные виной, неслись лавиной.— Я всё ещё припоминаю Марину...— прошептала она так тихо, что Арина едва разобрала. Оля оглянулась на прикрытую дверь, её взгляд стал диким, параноидальным. Эта история была открытой раной для всех них.— Каждый день... каждый день я виню себя, что не послушала тогда Леру. Что отмахивалась, говорила «не драматизируй». А она... она всё чувствовала, всё знала! И сейчас... из-за Олеси... из-за моей слепоты... они разъехались, Арин! Разъехались! Нет... Лера меня никогда не простит. Никогда!

Она зарылась лицом в плечо Емельяновой, и слёзы хлынули с новой силой — горячие, обжигающие, бесконечные. Они пропитывали тонкую ткань футболки, оставляя на коже Арины мокрое, солёное пятно горя и чужой, неподъёмной вины.

— Оль, перестань, я тебя умоляю!— Арина взяла её за щёки, заставила поднять голову. Её собственные глаза блестели от нахлынувших чувств.— Лера никогда на тебя не обижалась! Вы же как сестры, вы понимаете друг друга без слов! Она и сама знает, что ты не хотела зла, ты хотела, чтобы всё было хорошо! Кто же знал, на что способна эта... эта стерва!— В голосе Арины впервые прозвучала жёсткость.— Поверь мне. Они помирятся. Обязательно. Мы все соберёмся — вся наша стая — и будем смеяться, и забудем эту Астанину как самый кошмарный сон! Мы её вычеркнем. Навсегда.

Её слова, твёрдые и уверенные, словно капли воды на раскалённые камни, начали понемногу гасить пожар в душе Оли. Сухие, прерывистые вздохи постепенно стали глубже. Дрожь в плечах и руках поутихла, превратившись в лёгкую рябь. Она отстранилась, потёрла ладонями воспалённые, опухшие глаза. По её бледным щекам ещё катились слезы, но уже медленнее, словно грибной дождь после бури.

Оля сделала глубокий, немного дрожащий вдох и посмотрела на Арину. В её взгляде ещё читалась боль и стыд, но сквозь них пробивалось что-то новое — не надежда ещё, но решимость. Слова подруги не стерли вину, но положили её на стол, сделали осязаемой, с которой можно было работать. Принять свою ошибку — страшно. Но ещё страшнее с ней ничего не делать. Она кивнула, слабо, но уже более осознанно. Слёзы на её щеках высыхали, оставляя лишь солёные дорожки и твёрдое понимание в глазах: теперь это нужно исправить. Во что бы то ни стало.

В гостиной повисло опьяняющее молчание, нарушаемое лишь прерывистым тяжелым дыханием Никиты и назойливым тиканьем часов. Воздух был спёртым, пропитанным беспомощностью и невысказанной яростью. Парни пытались думать, строить планы, но их мысли натыкались на неподвижную фигуру друга, который был живым воплощением крушения.

Никита сидел, вцепившись пальцами в подлокотники кресла. Внешне — полное истощение: запавшие глаза, тени под ними, будто его неделю не выпускали на свет. Но внутри бушевал ад. Каждая мышца была напряжена до дрожи, нервный тик подёргивал уголок глаза. В носу рябило от слёз, которые он не давал себе пролить, а в висках стучала одна-единственная мысль: Лера. Лера. Лера.

Егор, откинувшись на спинку дивана, выводил ступней на паркете бессмысленные, агрессивные узоры — круги, спирали, резкие линии. Это был его способ собраться. Мысли разбегались, как испуганные тараканы: вина за то, что не уберёг, ярость на Астанину, страх за Леру, беспомощность перед болью Никиты. Нужно было хоть как-то их пришпилить к полу, к этому конкретному, понятному движению.

Артём не мог усидеть. Он метался по комнате, как хищник в клетке, его шаги отдавались глухими ударами. Каждая деталь этой истории — наглая провокация, слепое доверие, сокрушительные последствия — вызывала в нём жуткое, тошнотворное ощущение дежавю. Перед глазами вставало другое лицо, другие глаза, полные такого же расчётливого холодного огня. Она. Та, чьё имя стало в их компании табу. Он до сих пор иногда просыпался среди ночи в холодном поту, сжимая кулаки от бессилия, и ему требовались минуты, чтобы понять — это лишь отголосок старого кошмара. А сейчас кошмар вернулся в новом обличье.

— Так,— Егор резко прервал тишину, его голос прозвучал неестественно громко. Он сел прямо, сцепив руки.— Давайте по пунктам. Завтра. Увольняем Астанину. Через охрану закрываем ей проход на все площадки, на все концерты. В соцсетях — полный блок, чтобы даже тень её...

— Не, братан, это всё лишняя суета,— перебил его Артём, резко остановившись. Его глаза, обычно насмешливые, были тёмными и серьёзными.— Такие, как она, питаются чужими эмоциями. Адреналином от скандала, слезами, болью. Она давно раскусила, что Никита — орешек покрепче, её чары на нём не работают. Вот и захотела просто... сломать. Доказать свою власть не обладанием, а разрушением. И она своего добилась. Теперь убежит. Слизнёт в свою нору, и мы о ней больше не услышим. Ей не нужны последствия, ей нужен был сам факт взрыва.

— Знаешь, Тёма,— Егор встал, его взгляд стал жёстким.— Я бы не рисковал. Лучше перестраховаться. Мало ли она решит, что аппетит приходит во время еды, и продолжит свои безумные похождения на нашей территории. А? Никит?

Он толкнул друга в плечо — не сильно, а так, чтобы встряхнуть, вернуть в реальность. Но Никита даже не качнулся. Он был как каменная глыба, погружённая в океан собственной боли. Его взгляд, пустой и остекленевший, был прикован к потолку, а губы он кусал так сильно, что на нижней уже проступила алая росинка, которую он тут же слизывал, не чувствуя вкуса крови.

— Я люблю её, парни,— тишину разрезал его голос. Тихий, монотонный, лишённый всяких интонаций. Он произнёс это как констатацию факта, как приговор самому себе.— Люблю.

Он опустил голову, и в этом жесте было столько сокрушительного отчаяния, что у Егора и Артёма сжались сердца. Они знали, что он не о Олесе. Его мир, его ось, его солнце и воздух — это Лера. Валерия. Последний раз они видели его таким же раздавленным и пустым... тогда, после истории с Мариной. Когда его воля была сломлена химией, а душа — чувством чудовищной, неискупимой вины. И сейчас в его глазах читалось то же: он не здесь. Он там, с ней. Его не волнуют месть, увольнения, блокировки. Его терзают лишь вопросы: Как она? Одна в их пустой квартире? Не плачет ли? Не делает ли что-то с собой в порыве отчаяния? Эти мысли жгли его изнутри, не оставляя места для чего-либо ещё.

— Чувак...— начал Артём, присаживаясь рядом на корточки, пытаясь поймать его взгляд. Он хотел сказать что-то о том, что всё наладится, что они всё решат. Но слова казались фальшивыми и пустыми.

— Давайте поедем на студию,— вдруг перебил его Никита. Он поднял голову, и в его глазах, наконец, появилась какая-то искра. Не надежды — а необходимости двигаться, действовать, бежать от этой давящей тишины и собственных мыслей.— Нужно перевести дух.

Егор и Артём мгновенно, почти с облегчением, согласились. Кивки были резкими, движения — быстрыми. Они рванулись собирать вещи, создавая вокруг себя суету, которая хоть как-то могла заглушить гул катастрофы.

Студия. Это слово прозвучало как спасительный пароль. Там, за звуконепроницаемыми стенами, в царстве микшерных пультов, клавиш и дыма, Никита всегда находил спасение. Музыка была его языком, его терапией, его вторым дыханием. А процесс создания её... это было единственное, кроме присутствия Леры, что давало ему ощущение полного, абсолютного умиротворения и контроля. Туда, в это святилище, он и бежал сейчас — не творить, а просто дышать, пытаясь собрать по кусочкам своё разбитое «я» в такт метроному и ритм-секции. Это была его последняя, отчаянная попытка не сойти с ума.