Чертов нкей.. ПРОДОЛЖЕНИЕ.

Вечер обещал быть идеальным — уютным, камерным и по-настоящему семейным. Никита и Лера устроились на мягком диване, укутавшись в тёплый махровый плед, с огромной миской попкорна на двоих. Огромный экран телевизора отбрасывал на их замершие фигуры трепетные тени. Этот редкий свободный день Коробыко целиком посвятил жене, желая раствориться в тихом счастье простых мгновений.

Скоро эту идиллию вновь нарушит разлука. Через несколько дней троице музыкантов вновь предстоит покинуть своих девушек, отправившись на концерты в Россию. Казалось, они уже прописались в необъятных просторах этой страны, становясь все более чужими в собственном доме. Они всё настойчивее звали подруг переехать в Москву — чтобы больше не мотаться бесконечно между гастролями и домом, чтобы после шумных сцен, толчеи и адреналина можно было возвращаться в объятия, а не в пустой номер отеля. Но Лера, словно натыкаясь на невидимую стену, всякий раз рьяно отказывалась. Она говорила о любви к родине, о том, что не готова её покинуть, и лишь исключительные обстоятельства могли бы заставить её свернуть с этого пути.

В гостиной царила гробовая тишина, нарушаемая лишь звуками из фильма. Они, затаив дыхание, ловили каждый шорох, каждый скрип половицы за кадром. Кинематографическую жуть усугубляла погода за окном: проливной дождь яростно барабанил по подоконнику, и его однообразный стук зловеще сливался со звуком постукивания в дверь, стирая грань между экраном и реальностью.

На телевизоре разворачивалась кульминация. Героиня, молодая брюнетка, измученная неделями паранойи и слежки, робко подкралась к входной двери. Затаив дыхание, она прильнула к глазку, всем нутром чувствуя чужое присутствие за железной преградой. Но окуляр показал лишь пустующую темноту лестничной клетки. Волна облегчения захлестнула её, она закрыла глаза, беззвучно выдохнув, и её плечи обмякли от накопленного ужаса.

И в этот миг, когда она уже готова была повернуться назад, за её спиной возникла тень. Перед её широко распахнутыми от ужаса глазами предстал преследователь, и холодное лезвие ножа, покрытое багровыми разводами крови, сверкнуло в полумраке.

В тот же самый миг, будто подхваченный зловещим эхом, резкий, настойчивый стук прозвучал уже в их собственную дверь. Пронзительный женский крик с экрана слился с вскриком Леры. Никита, на секунду вырванный из реальности, инстинктивно, почти с животной силой, прижал Валерию к себе, пытаясь своим телом оградить её от невидимого, просочившегося сквозь экран монстра. Сердце бешено заколотилось в груди, и уютный вечер в одно мгновение повис на волоске от непознанной, леденящей душу опасности.

Едва смолк первый стук, как его сменил другой — настойчивый, требовательный, отстукивающий по металлу двери навязчивую дробь. Казалось, кто-то за порогом намеренно, с почти злорадной решимостью, стремился разрушить уютную идиллию их семейного вечера.

Никита, как единственный мужчина в доме, тихими, кошачьими шагами подошел к двери и робко посмотрел в глазок. Валерия, притаившись в арочном проеме гостиной, сжимала в влажных от волнения ладонях ручку тяжелой чугунной сковороды. Ее пальцы побелели от напряжения; она мысленно прикидывала траекторию удара на случай, если за дверью окажется незваная тьма.

Но лицо Коробыко с привычного спокойного сменилось на уставшее и недовольное, когда тот отпрянул от железной двери. Он, не глядя, с заученным автоматизмом повернул щелкающие замки и распахнул дверь, впуская в квартиру не ожидаемую угрозу, а... вихрь паники и холода.

Олеся стояла в одном полотенце, подвязанном под руками. На физиономии её выражался не меньший звериный страх, чем пару секунд назад на лицах парня и девушки. Ее нос был красным, словно у деда Мороза из детских сказок, а под глазами опухли веки — скорее всего от слез.

— Олеся? Что-то произошло?— первым нарушила гнетущее молчание Валерия, поспешно убирая грозное «оружие» за спину. Но сомнений не было: нечто чрезвычайное примчало сюда девушку в столь неподобающем виде. Не могла же она, в самом деле, явиться подобным образом без срочной, отчаянной надобности. Хотя, кто знал все извивы сущности этой дамы?

Астанина, в свою очередь, потуплено промолчала и вновь поймала истерику. Стала захлебываться слезами, цепляясь за татуированную руку Никиты, как бы повисая на ней, словно обезьяна. Коробыко сжался по типу кактуса, думая, что сейчас из него полезут иголки, и девушка сама отпрыгнет от мужской руки. Но она лишь лбом ближе прижалась к сильному плечу друга.

— Трубу... прорвало... Я мылась и услышала странное шипение под ванной. Смотрю, а весь пол уже в воде!— у ребят еле получилось разобрать невнятные вопли соседки. Странно переглядываясь, они попарно не понимали, а зачем она вообще к ним пришла? Ближе помощи не оказалось?

— А сантехников? — спросила Лера, и ее голос прозвучал резко на фоне всеобщей растерянности. — Ты вызывала? На лице блондинки отразилось почти комическое изумление; казалось, сама мысль о столь практичном решении даже не посетила ее запаникованный ум.

— Я сразу к вам побежала и не успела даже телефон в руки взять. Думала, Никита поможет перекрыть воду и хотя бы посмотреть на причину поломки,— она еще сильнее вжалась в плечо рядом стоящего и теперь стала кидать в него свой взгляд, дабы тот разжаловался и скорее побежал ей помогать.

А Лера понимала, что если не принять меры сейчас, то весь труд, который она вложила в квартиру Олеси, пойдет насмарку. Весь тот почти двухмесячный ремонт окажется пустым местом, прослужившим не более недели. А Кашина не сомневалась, что Астанина может попросить вернуть деньги, все, до единой копейки.

И тогда уже Валерия обратила свой взор на избранника. В ее глазах не было просьбы — был приказ, молчаливый, но не терпящий возражений. «Сделай что-нибудь. Исправь. Не дай этому безобразию поглотить плоды моих трудов». Промедление было подобно смерти — с каждой секундой вода безжалостно наступает. И Кашина, движимая этой мыслью, решительно вытолкнула пару за порог — парня и цепляющуюся за него, почти обнаженную соседку. Она направляла их на путь истинный, путь спасения ее творения. Гложущее чувство ревности, нежелание отпускать Никиту одного в обществе этой особы, отступило перед холодным расчетом. Лера верила в верность своего мужчины. И потому осталась ждать.

А пока Лера ждала, она параллельно эмоционально разговаривала с Ариной, которая так вовремя позвонила ей и поинтересовалась как у девушки дела. Их ежедневные разговоры были не просто ритуалом — это был процесс обмена жизненной энергией, дыханием, без которого они обе буквально задыхались. Емельянова помогла Кашиной отвлечься от нервного ожидания мужа, выплеснув все накопившиеся положительные и не очень эмоции.

— Вообще, она максимально странная персона,— твердила по ту сторону телефона Арина, готовя ужин для их вечернего перекуса с Артемом. Лера часто удивлялась и выражала удивление подруге по поводу того, как они с Артемом так быстро нашли коннект. Вспоминая их историю знакомства и в принципе всей любви с Никитой, можно сказать, что они сумасшедшие-влюбленные, которым на месте не сидится и от безделия выдумывается на голову разное.

— Да я эту Олесю уже на дух не переношу!— вырвалось у Леры, и она с силой откинулась на спинку стула. Ее нервы были натянуты, как струны, и предательски дрожащая нога отбивала нервную дробь по ножке стола. Лера с жаром впилась в телефон, с головой нырнув в спасительный поток слов. Пальцы другой руки выстукивали хаотичную барабанную дробь по стеклянной поверхности.

— До сих пор не могу поверить, что Оля действительно по чистой совести предложила кандидатуру Астаниной на работу. Она же сама таких лицемерных людей презирает,— Арина рассуждала более спокойной — с нервами у нее было всё в порядке. А шум плиты и пересыпающихся специй в руках девушки только усыпляли и придавали атмосферу бытия в разговоре.

— Либо у нее сыграло чувство жалости, либо это какие-то магнитные волны на нее так подействовали! — почти выкрикнула Лера. Они с Ариной ломали голову, пытаясь понять, что же творится с их общей подругой, и как оградить этот хрупкий мирок от разрушительной энергии Олеси с ее сумасшедшим прошлым.

Входная дверь неожиданно распахнулась, и в квартиру буквально ворвался Никита. Кашина даже испугалась такой резкости со стороны мужа. Он промчался по коридору стремительным, размытым пятном, не замедляя хода, не поднимая глаз. Дверь в спальню с глухим стуком захлопнулась за его спиной, отрезав его от мира и от нее.

Никита был похож на лунатика, движимого одной лишь интуицией. Его лицо... оно было маской — бесстрастной, отрешенной и леденяще пустой. Ни тени привычной улыбки, ни искорки в глазах. Сплошная озадаченность, выжженная земля. Что же должно было случиться этажом ниже, всего несколько минут назад, чтобы так вывернуть наизнанку обычно такого живого и экспрессивного человека?

— Арин, Никита пришел. Я тебе перезвоню, — не дожидаясь ответа, она сбросила вызов. Тревога, которую только что удавалось сдерживать, хлынула наружу, затапливая все внутри. Он ушел одним человеком, а вернулся — чужим, потемневшим, неузнаваемым.

Она подошла к двери, огораживающей кухню от комнаты, в которую как раз и вошел парень десяток секунд назад. Кашина сначала опасливо постучалась, но, не получив ответа, потянула ручку вниз и попыталась открыть дверцу, но та не поддалась даже сильному толчку. Коробыко закрылся на замок.

— Никит, что происходит?— девушка крикнула в надежде, что парень хотя бы отзовется и объяснит причину своего неординарного поведения, но из-за стенки послышались только непонятные шорохи.— Эй, не молчи! Зачем ты закрылся?— Валерия начала уже тарабанить в дверь кулаками, лишь бы добиться от мужа хотя бы малейшего внимания.

— Не важно,— донесся из-за двери глухой, безжизненный голос. Он был сухим, как осенняя листва, и холодным, как лед. В нем не осталось ничего от теплого, бархатного тембра, который она так любила. Сейчас он напоминал хрупкую фарфоровую вазу, готовую рассыпаться от одного неверного прикосновения.

— Что значит «не важно»?! Хватит меня игнорировать! — крикнула она, и в ее голосе плеснулись уже не только страх, но и ярость, обида, отчаяние. Она била в дверь снова и снова, пока костяшки пальцев не заныли от боли.

Но стена молчания оставалась непробиваемой. Понимая бесполезность своих усилий, Лера отступила. Грудь высоко вздымалась от учащенного дыхания.

— Ну и пожалуйста! — бросила она в пространство, и слова прозвучали обжигающе-горько. — Перебесишься — выйдешь.

Она отшатнулась от двери, чувствуя, как ее собственная раздраженная дрожь теперь ничем не уступала его ледяному отчуждению. Комната, наполненная вечерним уютом, внезапно стала похожа на поле бья, где вместо выстрелов повисло тяжелое, гнетущее молчание.

                                        ***

Спускались они молча. Воздух между ними сгущался с каждым шагом, становясь тягучим и обжигающим, как раскаленный асфальт после ливня. Никита чувствовал, как внутри него закипает тихая ярость. Его единственный выходной, долгожданный вечер с женой — и все это безвозвратно украдено навязчивой соседкой. Этот визит Олеси с ее театрально-испуганным видом был похож на плохо сыгранный спектакль, но сорвать его они не могли — слишком много сил и средств Лера вложила в ремонт той квартиры. Чувство долга, горькое и недобровольное, заставило его двинуться в этот вертеп.

Переступив порог квартиры Астаниной, их встретил сырой, затхлый воздух. Из-под двери ванной уже сочилась мутная жижа, а из-за нее доносилось настойчивое, мерзкое журчание льющейся воды. Еще немного — и потоп грозился перекинуться к соседям снизу.

Дверь в ванную, разбухшая от влаги, с трудом поддалась, издав скрип, похожий на стон. Картина предстала удручающая: пол залит, а из-под новой крашеной ванны, где были спрятаны трубы, с наглым шипением била струя. Никита, стиснув зубы, втиснулся в тесное, пыльное пространство. Воздух был насыщен запахом ржавчины и затхлости. Рычаг перекрытия воды заклинило намертво, и ему пришлось приложить все силы, чтобы с хрустом провернуть его. Мускулы на руках напряглись до боли, на лоб выступил пот, смешиваясь с каплями грязной влаги.

Все это время он чувствовал на себе пристальный взгляд. Олеся не помогала, она лишь наблюдала, пристроившись возле молодого человека, ее присутствие было плотным и навязчивым, как запах дешевых духов. Он старался не смотреть в ее сторону, сосредоточившись на упрямом кране, но периферийным зрением отмечал каждое ее движение.

Когда вода наконец была остановлена, и он, с облегчением выдохнув, выбрался из-под ванны, его взгляд упал на пол. Там, в луже, небрежно валялось то самое полотенце, что еще десяток минут назад стыдливо прикрывало Олесю на их пороге. А теперь... Теперь его взгляд, против его воли, скользнул по обнаженным ногам, загорелым и гладким. Сердце у него екнуло и провалилось куда-то в пятки. Кровь ударила в виски, лицо залила горячая волна стыда. Он резко опустил глаза, сжимая кулаки, всем существом желая провалиться сквозь землю, лишь бы не видеть этого наглого предложения, написанного на ее лице. А рэпер был просто уверен, что сейчас Астанина нагло улыбалась и уже видела продолжение их жаркого вечера.

И в этот миг Никита почувствовал прикосновение. Ее пальцы, холодные и влажные, медленно, как паук, поползли по его шее, пытаясь вцепиться в волосы, собранные в хвост, чтобы силой развернуть его голову к себе.

Это было последней каплей. Словно его ударило током. Он не думал, сработал животный инстинкт отторжения. Его рука молниеносно взметнулась, железной хваткой впилась в ее запястье и с силой отшвырнула прочь. Прикосновение было коротким, но таким отвратительным, липким, будто он дотронулся до чего-то гнилого.

— Не трогай меня! — голос парня прозвучал хрипло и глухо, больше похожий на рычание загнанного зверя.

Он вскочил на ноги, отпрыгнув назад, и развернулся к ней спиной, слыша позади ее обиженное, театральное сопение. Она поднимала с пола свое «оружие» — то самое полотенце, снова прикрываясь им с видом оскорбленной невинности. Весь ее жалкий план по соблазнению рухнул, и теперь в воздухе висело лишь разочарование и злоба.

— Вызовешь сантехников. Трубу я перекрыл, воды не будет, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. Каждое слово давалось ему с трудом, сквозь ком ярости и брезгливости, подступивший к горлу. Он шагнул из ванной, унося на себе шлейф этого мерзкого спектакля.

— Никита, подожди... Может, останешься со мной подождать сантехников?— ее голос за его спиной прозвучал жалобно и слащаво, будто ничего и не произошло. Эта наглая ложь, это притворство заставили его снова сжаться.

Блондин обернулся на пороге квартиры. Его взгляд, холодный и острый, как лезвие, на мгновение скользнул по ней.
— Не маленькая уже, — его голос был тихим, но каждое слово обжигало, как пощечина. — Парней по-взрослому соблазняешь, значит, и с сантехниками разберешься.

Он вышел, с силой захлопнув железную дверь. Грохот был оглушительным, словно он захлопнул крышку гроба над всем этим отвратительным происшествием. Как только соседи не повыскакивали из своих квартир на этот ломящий шум.

Коробыко не помнил, как поднялся до своей квартиры. В ушах стоял звон, а перед глазами плясали пятна — то ли от гнева, то ли от унижения. Он прошел мимо Леры, сквозь ее испуганный вопрос, как сквозь густой туман. Его собственный голос, проронивший сухое «не важно», прозвучал для него самого чужим и далеким. Заперевшись в комнате, Никита остался наедине с хаосом в своей голове.

И этот хаос обрушился на него лавиной самообвинений. Подлец. Сквернавец. Предатель. Он мысленно выкрикивал эти слова, чувствуя, как по его коже, куда прикоснулась Олеся, ползет невидимая, липкая грязь. Парень давал клятву — себе и Лере — после той истории с Мариной. Клятву никогда больше не допускать и тени подобного. И вот он снова здесь, в эпицентре чужого подлого замысла, чувствуя себя виноватым, хоть и оттолкнул ее. Он не сделал ничего, но сама возможность, сама тень греха пала на него. Блондин чувствовал себя опозоренным, оскверненным. И самым ужасным было то, что он не мог сейчас смотреть в глаза своей жене, неся на себе это клеймо, пусть и поставленное против его воли. Он был верен, но чувствовал себя изменщиком. Он был жертвой, но ощущал себя извергом.