26 глава
Больница пахла антисептиками и тишиной. Стены, выкрашенные в тусклый бежевый, будто специально были созданы, чтобы не отвлекать от боли. Мила сидела на пластиковом стуле у изголовья Пэйтона. Его лицо — бледное, с жёлтоватым оттенком, будто выцвело. Машины пищали в ритме его дыхания. Он был здесь, но не с ней.
—Ты слышишь меня? — прошептала она, снова взяв его холодную руку.
Она сидела так уже несколько дней. Спала в кресле. Ела кое-как. Отказывалась уходить. Ей даже перестали что-то говорить врачи. Они просто опускали глаза, когда она задавала вопросы. Как будто молчание уже было ответом.
Рядом стояла пластиковая бутылка с водой и комок скомканных салфеток. Иногда Мила плакала. Иногда просто смотрела в одну точку, но чаще всего — на него. На человека, который спас ей жизнь и теперь не открывает глаза.
— Ты знаешь, я всё думаю, — её голос дрожал, — мы с тобой не успели. Почти всё проспали. Вместо того чтобы быть вместе — ссорились, молчали, избегали.
Она откинулась на спинку стула, всматриваясь в его лицо.
— Но ты был моим началом. Не тем, кто изменил мою жизнь. Тем, кто сделал её значимой. И если ты сейчас сдашься… — она вздрогнула, — я просто не знаю, как дальше.
Райли пришла ближе к вечеру. Осторожно вошла, принесла кофе, но Мила лишь покачала головой. Райли присела на край кушетки.
— Он сильный, — произнесла она тихо. — Он дышит, он борется. Но он должен знать, что его кто-то ждёт. Что у него есть причина вернуться. И этой причиной должна быть ты.
Мила сжала губы.
— Я не знаю, как ему это сказать. Я не умею так.
— Просто скажи правду, — пожала плечами Райли. — Он всегда чувствовал, когда ты врёшь.
Ночь была медленной, как будто время перестало двигаться. В коридоре гулко стучали шаги. Мила снова осталась с ним одна. Свет ночника отбрасывал мягкие тени по стенам. Она подошла к окну, потом вернулась и опустилась на колени у его кровати.
— Знаешь… Я боялась сказать тебе, — шептала она, целуя его руку, — потому что сама боялась,что между нами конец . Но теперь, когда ты не отвечаешь, тишина хуже, чем твои слова. Хуже любой ссоры, любого взгляда.
Она подняла глаза, полные слёз.
— Я люблю тебя, Пэйтон. Я люблю тебя всем, что у меня есть. Я люблю твою глупую самоуверенность, твои идиотские шуточки, твой взгляд перед гонкой, и даже то, как ты ревнуешь. Я люблю тебя настолько, что больно дышать.
Слёзы упали на его руку. Он не пошевелился. Только монитор продолжал выдавать слабые сигналы жизни.
В комнате было тихо. Сердце Милы стучало громко, с надрывом, как мотор,сорвавшийся на повороте.
Лишь мерное пиканье аппаратов, считывающее его хрупкое, едва заметное присутствие в этом мире, напоминало — он жив. Пэйтон был там, в шаге от грани, в месте, где ничто уже не обязано было возвращаться. Но он держался. И она — держала.
Белая простыня, полупрозрачная на свету, казалась слишком чистой для такого хрупкого тела под ней. Слишком спокойной. Он не должен был быть таким неподвижным. Пэйтон никогда не был тишиной. Он был шумом мотора, рывком сердца, искрой.
Слёзы медленно скатились по её щекам. Не было ни рыданий, ни всхлипов — только эта холодная, болезненная пустота, которую ничем не заклеить.
— Ты не можешь меня бросить. Ты не имеешь права, — её голос дрогнул. — Потому что я только научилась жить. Только перестала бояться. Только теперь поняла, что значит чувствовать по-настоящему. Я не хочу жить в мире, где тебя нет.
Комната оставалась безмолвной. Тени от капельницы падали на стену, будто отсчитывая оставшиеся часы.
Поздно ночью приехала Райли,уговаривала поехать домой и хорошенько отдохнуть.
— Мила..я знаю сейчас тебе очень тяжело,—медленно вздохнув сказала Райли.
— Тебе нужен полноценный сон и хороший отдых, — Мила медленно повернулась на неё и заплакала.
Райли обняла её за плечи, и Мила, впервые за долгие часы, позволила себе опереться на кого-то. Но взгляд не отрывался от лица Пэйтона — такого бледного, спокойного, чужого. И всё же — её.
В глубине груди сжалось что-то болезненное. Но она знала: он ещё здесь. Потому что если бы он ушёл, она бы почувствовала пустоту.
— Вернись, Пэйтон. Мне не нужен мир, где ты всего лишь воспоминание.
И тогда, как будто мир сжалился, одна из его ресниц дрогнула. На долю секунды. Или это был обман зрения. Но этого хватило, чтобы сердце Милы закричало вновь — не от боли, а от надежды.
— Ты слышишь меня… слышишь, да?
Он не открыл глаза. Но пальцы в её ладони едва заметно дёрнулись.
Она затаила дыхание. Улыбка пробилась сквозь слёзы. И она прошептала, крепче сжимая его руку:
— Я с тобой. До самого финиша, Пэйтон. Только не отпускай.