5. Я посадил дерево
[ От автора: Спасибо всем, кто оставил комментарии под прошлой частью. Я вас услышала и ещё подумаю над уместностью хот-сцены, но, думаю, эта глава должна быть нежной! Для атмосферы советую послушать песни:
Кино — Дерево
Анна Герман — Город влюблённых]
Бэлла, как израненная уличная кошка, заглядывала в глаза Фархада, точно умоляя его сжалиться и никогда не уходить, остановить время, навечно разделяя с ней этот момент. И в то же время ей, конечно, было стыдно за свою слабость и ощущение, что без Джураева она уже не выживет. Мама бы сказала, что Бэлла «унижается», но, наверное, это была та самая искренняя любовь, которую так воспевают поэты. А разве любящий человек может быть слабым?
Воздух был горячим, в нём будто повисла сдавливающая неловкость вперемешку со страстью, невысказанными словами и желанием. Фархад с трудом пытался выровнять дыхание и привести себя в чувства. Он, поджимая губы, молча поглаживал руки Бэллы, а она смущённо хлопала глазами и хихикала. Большие пальцы мужчины скользили по тонкой коже на запястьях, ощущая сбивчивый, беспорядочный пульс.
— Я не знаю, что в таких ситуациях обычно делают... — честно призналась она, боясь, что этот день сведётся к банальной близости, после которой не будет ничего. Ведь так, судя по циничным рассказам других девушек, частенько происходило. Красивые ухаживания, слова о великой любви, первая совместная ночь, а потом — пустота.
Несмотря на леденящий страх, если бы Фархад только заикнулся про близость, Бэлла бы не смогла отказать, оправдывая это безусловным доверием. Может, так оно и есть, но ей было бы куда спокойнее подождать ещё немного. И Джураев, как очень мудрый и понимающий человек, осознавал это, не собираясь пользоваться ситуацией и уязвимостью Бэллы.
— Душа моя, сегодня же твой день, — голос мужчины снова приобрёл тёплые, согревающие ноты, наконец разгоняя тишину, которая, казалось, длилась преступно долго. — Скажи честно, чего бы ты сейчас хотела?
— Поговорить, наверное... — неуверенно прошептала Бэлла, но быстро осеклась. — Только если тебе это не покажется нудной тратой времени! Но, если ты на что-то рассчитывал, то...
— Не против, если я поставлю завариваться чай? — мягко перебил её Фархад, давая понять, что всё в порядке и опасения бессмысленны. Он бы возненавидел себя, если бы посмел нарушить эту хрупкую связь, которая только начинала зарождаться. — Где у вас кухня? Не против, если я пройду?
Только после согласия девушки он прошёл вперёд по коридору, проходя на маленькую пустующую кухню. Девушки готовили не так часто. Маняша частенько ужинала с друзьями или в компании кавалеров, а Бэлла порой не могла пересилить себя и просто попить чай, если рядом нет вечно болтливой подружки. Фархад окинул кухоньку беглым взглядом и нашёл довольно неплохой «36-й» чай. Быстрыми, чётко выверенными движениями, он достал две кружки и поставил чайник кипятиться. На его родине заваривание чая, как и разливание его гостям, считалось прерогативой мужчин. Их богатая культура даже такому, казалось бы, маленькому повседневному делу придавала большое значение. В это время на кухню как раз зашла Бэлла, поставив на стол вазу с чудесными лилиями. Она вдыхала их яркий аромат и не могла оторваться.
— Постараюсь привезти из Душанбе побольше чая, — усмехнулся Фархад, незаметно продолжая осматривать кухню и подмечая маленькие детали. Больше всего в глаза бросалось множество фотографий, висящих над столом. Некоторые были совсем старенькими и потрёпанными, но от того их ценность лишь росла. — Есть предпочтения?
— В последнее время удаётся пить только тот, которым угощают мою соседку. С этим чаем беда какая-то! — Рубинштейн недовольно покачала головой и, наконец расслабляясь, присела за стол. — С каждым годом всё хуже и хуже. Иногда кажется, что я пью воду с сеном.
— Потому что в Грузии перешли на механический сбор, вот и качество падает с каждым годом. Производители хотят ускорить и удешевить технологию, а в итоге на прилавках стоит низкосортный чай, в котором много побегов, из-за которых как раз нет аромата, — Фархад снял пиджак, повесив его на спинку стула, и закатил рукава. Девушка невольно перевела взгляд на его медвежьи, крупные и сильные руки, которые были полны удивительной нежности. Джураев разлил чай, одной рукой протягивая первую кружку Бэлле, а вторую прикладывая к сердцу. — В Таджикистане считается, что чем меньше чая наливают гостю, тем больше уважают его. Но, боюсь, кружка с чаем на дне тебя бы сейчас не порадовала.
— У вас такая красивая культура... А у нас не принято садить гостей за пустой стол, но я совсем никудышная хозяйка. У нас даже нет сервиза, чтобы доставать его из глубин шкафа только перед гостями, — неловко отшутилась Бэлла. — Могу поискать какие-нибудь сушки или пряники, но вряд ли что-то найдётся.
— И не нужно. Можем считать, что мы постигли «искусство чая». Это же целый ритуал — распробовать вкус, проникнуться моментом, вслушиваться в звуки закипающей воды. Иногда нужно замедлиться, но в Москве таких слов не знают, видимо.
— Это уж точно! — Бэлла звонко рассмеялась, переводя взгляд на стену, увешанную фотографиями. Там же висел пожелтевший от старости снимок из далёкого детства. — Я родом из маленького города, там как-то проще было. И гости к нам редко заходили. Один раз родственники пришли без предупреждения, так мама прямо с порога их выгнала, мол, «Имейте совесть, никто вас не собирается обхаживать!». М-да... Она у меня с характером была, и я в неё. Даже не знаю, хорошо это или плохо!
Фархад задумчиво поглядел на фотокарточки, сразу заприметив ту, которая разожгла в Бэлле тоску по дому. На ней статная женщина в строгом костюме держала на руках маленькую девчушку в панамке. Они были похожи как две капли воды, только от женщины даже с изображения веяло холодом. Её острые черты лица и глубокий взгляд одновременно и притягивали и пугали.
— «Ты вырезан искусно, как печать,
Чтобы векам свой оттиск передать» — с восхищением пробормотал Джураев. — Вы очень похожи, но в то же время будто совсем разные. Очень милая фотография.
— А по характеру, как все говорили, я вся в папу. Забавно, конечно. Я его совсем плохо помню. А на этой фотокарточке я, вроде, чуть не разбила окно кому-то. Ну... Судя по улыбке, меня это тогда очень осчастливило, а вот маму не очень. Я была трудным ребёнком и многого не понимала, часто злилась на маму. И только сейчас понимаю, как тяжело ей было. Она хотела оградить меня от жестокости мира, много работала, никогда не давала себя и меня в обиду. Но иногда я думаю, что если бы не она, в моей голове не было бы столько идиотских предрассудков! — девушка сильнее сжала кружку, обжигаясь, но не одёргивая руку. Конечно, воспоминания о доме были бесценными, но в то же время очень ранили. — Расскажи что-нибудь о своём детстве, Фархад.
— Душа моя, ты говоришь о прошлом с улыбкой, даже если не замечаешь этого. Цени хорошие моменты, а плохие мы вместе попробуем забыть и превратить их в опыт. У нас не принято винить родителей в чём либо, хотя порой очень хочется. Я никогда никому не жаловался на детство, но не могу сказать, что оно было прекрасным. Есть одна ситуация, которую я до сих пор вспоминаю со стыдом и злостью.
Джураев заметно поник и ссутулился, будто прятался и показывал, что эта история будет вовсе не про него, а про какого-то другого, совершенно далёкого покинутого и одинокого мальчика. Он никогда не рассказывал этого друзьям. Да и, если задуматься, мало кого он вообще мол назвать настоящим другом. Тот же Белов, конечно, был отличным парнем, но и беседовать с ним по душам было невозможно. Что он, что ему подобные мужчины, топили своё горе на дне стакана или выезжали на охоту, но никто из них никогда не додумывался просто сесть и обсудить то, от чего сердце может разрываться.
-----
Атмосфера в доме Джураевых внешне всегда была тёплой: запах еды, чистота, множество цветов, несколько поколений под одной крышей, куча резвящейся ребятни, доверху заполненная фруктовница. Для окружающих эта семья была образцом совершенства, и, конечно, этот образ необходимо было старательно поддерживать. Вся надежда была на детей. С ранних лет их воспитывали как будущих преемников отцовского дела. В мальчишках отец семейства Гафур Джураев взращивал мужество, смелость и холод. И совершенно неважно, хотели дети того или нет. Зато мама, пусть и оставалась в тени, но замечала особенности в характерах сыновей.
Вот и у Фархада эта мудрая женщина заметила непривычную для их семейства меланхоличность. Он чаще других мальчишек сидел в комнате, читал и воображал волшебные миры. Фарик всегда был более чутким и понимающим ребёнком. Когда мама тихонько рыдала в комнате, он всегда тайком пробирался к ней и помогал успокоиться. И именно тогда зародился его главный жизненным принцип — оставаться человеком.
Отца гневило то, что его сын, на которого были возложены огромные надежды, их совершенно не оправдывает. Самый тяжёлый период начался в подростковом возрасте. Каждодневные ссоры, которые могли доходить до рукоприкладства, с каждым разом всё больше и больше убеждали Фару в том, что всё уже давно решено за него. Ему не стать поэтом и не исколесить весь мир. Детские мечты должны быть забыты. Единственным утешением была книжная полка в комнате, куда мама периодически заботливо приносила что-нибудь новенькое. Так Фархад всё больше времени проводил наедине с самим собой, упиваясь литературой. Больше всего ему нравились книги о родственных душах и о любви, не только романтической, но и всеобъемлющей. К природе, к людям, к миру и его красотам. Такие книги приходилось прятать под кроватью, лишь бы не нарваться на возмущения отца.
Но однажды, вернувшись домой с школы, Фарик, наспех пообедав, как обычно рванул в комнату, чтобы продолжить чтение повести «Одина». Тогда он ещё не знал, что в будущем перечитает её ещё много раз. Мальчишка быстро преодолел лестницу на второй этаж дома, игнорируя косые взгляды отца и покорную молчаливость матери. Атмосфера дома была другой, но Фархад в упор не замечал этого. Он забежал в комнату, закрыв дверь на защёлку и полез доставать книгу, что лежала под кроватью.
— Достать не могу, — недовольно проворчал он после безуспешных попыток нащупать что-либо. — В шкафу может...
Фархад специально передвинул всю мебель так, чтобы один угол был отгорожен ширмой. Именно там и стоял массивный шкаф, где помимо книг стояли награды за соревнования, небольшие статуэтки и тетради с учебниками. Мальчишка, стоило только перевести взгляд в этот угол, сразу заметил неладное. На полках не хватало книг, но, что самое страшное, обложка его любимой повести валялась на полу, а страницы её были безобразно вырваны. Жуткая ненависть затмила разум Фархада так сильно, что на секунду даже в глазах потемнело. Его маленькая святыня, его сокровищница была разрушена.
Парень с грохотом распахнул дверь, вырвавшись из комнаты. В руке он с силой сжимал пустой переплёт любимой повести, будто именно в нём искал силы противостоять отцу. С пару шагов он преодолел лестницу, уже намереваясь высказать всё негодование, но стоило только заметить самодовольную ухмылку отца, храбрость тут же испарилась. Гафур медленно поднялся с дивана. Он был приземистым, но всегда держал спину ровно и расправлял плечи, пытаясь выглядеть более серьёзно и угрожающе. Его острые черты лица, густая чёрная борода и хмурые брови в совокупности напоминали настоящего дьявола.
— Ну что, щенок?! — его громкий басистый голос разнёсся по всему дому. Мужчина навис над растерявшимся Фархадом, не давая ему сделать и шага в сторону. Даже тень отца казалась беспросветно чёрной и зловещей. Глаза парня тут же наполнились страхом. Его слова никогда ничего не значили для отца, Фархад заранее принял поражение, но не мог развернуться и уйти, — Теперь ты понял, что твоё дело — быть мужчиной?! Я растил война, наследника, а не слабака! — он с силой ткнул пальцем Фархаду в грудь. — А мужчины не должны распускать сопли! Не должны читать бабские нюни про любовь! Мне стыдно за тебя. А ну выкинь эту дрянь!
Гафур нахмурился ещё сильнее и склонился, вырывая из рук Фархада книгу. Парень не отдавал её, пытался одёрнуть руку и тянул изо всех сил, но не справился. Гафур выхватил переплёт из рук и широко замахнулся им, отвесив сыну болезненную пощёчину. Жёсткий картон острым углом оцарапал кожу, оставляя тонкую красную царапину. Фархад стойко стоял и сквозь боль горделиво задрал подбородок, пытаясь быть наравне с отцом. Послушание было единственным выходом. Может тогда украдкой получалось бы искать лазейки и всё равно тайком возвращаться к литературе. Парень не отводил взгляда от отцовских глаз, желая всем видом показать, что он настоящий мужчина, который ничего не боится. Лишь раз он незаметно перевёл взгляд в сторону, чтобы посмотреть на мать. Она, прислужливо опустив голову и смотря в пол, сидела на диване, нервно сжимая ткань платья и едва слышно молясь.
— Молчишь? — Гафур швырнул обложку под ноги сыну. — Правильно. Запомни этот урок на всю жизнь. Пока слабые плачут, сильные молча действуют. И я сделаю из тебя война, достойного преемника, даже если придётся выбить из тебя всю эту дурь вместе с мозгами!
После этих слов отец развернулся и ушёл, а звук его тяжёлых шагов напоминал треск, с которым рушится беззаботное детство. Фархад остался стоять посреди гостиной, из раза в раз прокручивая слова отца в голове. Он глядел на мать, понимал, что должен подойти, но не мог. Он чувствовал себя брошенным, покинутым, ненужным и неживым. «Фархад, ҷони ман, прости меня, я хотела его остановить, но ты же знаешь...» — поникшим, хриплым голосом пыталась оправдаться женщина, но поднять голову и взглянуть на сына она так и не решалась. «Чони ман» — «душа моя», так она его частенько называла.
— Ничего, мама, — голос его прозвучал совсем отчуждённо. — Всё правильно. Эти книжки — для детей и девчонок, а я должен быть мужчиной. Как отец. Я всё понял.
Ночью того же дня Фархад вышел на задний двор. Он вдыхал воздух медленно, прислушивался к вою ветра и шелесту листьев. Цветущий сад удивлял своей пёстростью и яркостью ароматов. Цветы, фрукты, ягоды, живописные деревья. Особенно сильно выделялось одно, самое высокое и крупное. Его посадили ещё давно, когда дом только строился, и со временем дерево стало своеобразным хранителем истории. Оно наблюдало, как растёт несколько поколений, как прощаются с жизнью праотцы, как резвятся дети. Его могущественные ветви и пышная крона всегда укрывали от знойной жары. Фархад часто вскарабкивался на него и любил наблюдать за семьёй с высоты. И пусть он уже вырос, но не разлюбил проводить время так. Парень ловко взобрался на дерево, осмотрелся вокруг и, убедившись, что все спят, со всей злости начал обламывать ветви. Сначала маленькие, потом, приложив побольше усилий, расшатывал и ломал ветки побольше. Он скалил челюсть, рычал, не понимал, зачем делает это, но и остановиться не мог. Всю ненависть к своей жизни, к участи, к семье он вымещал на дереве, которое сильнее всего напоминало о родном доме.
С того дня Фархад всегда делал то, чего от него ждали. Он стал прилежнее учиться, занимался стрельбой из лука, ходил на борьбу, постепенно вникал в отцовский бизнес. Это был идеальный, хладнокровный и молчаливый наследник. Но когда мать ловила на сегодня его пустой и отстранённый взгляд, она каждый раз винила себя и плакала по ночам. Её мечтательного, чуткого мальчика с огромным сердцем больше нет.
-----
На кухне Бэллы повисла гнетущая, хрупкая тишина, которую даже она, при всей своей лёгкости и весёлости, не могла нарушить. Фархад сделал большой глоток уже остывшего чая, чтобы сделать передышку. Рассказывать эту историю вслух было равносильно тому, чтобы снова пережить то унижение.
— Иногда обида до сих пор свербит внутри. Это всё оставило свой след. Долгое время после той ситуации я действительно старался заматереть, стать «настоящим мужчиной», и только относительно недавно понял, что мелкими шагами я могу восстановить доверие к миру и стать тем, кем хочу, а не тем, кем «должен» быть. Я не настаиваю на том, чтобы ты простила маму, душа моя. Я просто хочу показать, что всё поправимо. Даже если понадобится много времени, я помогу тебе научиться понимать, чего ты на самом деле хочешь от жизни.
Его взгляд медленно поднялся и встретился с глазами Бэллы. Она не расстроилась, не пыталась сопереживать и жалеть Джураева. В ней, наоборот, разгорелся огонёк. Девушка хотела жить и бороться со своими страхами, чтобы стать достойным человеком. Жизнь, которая раньше казалась бесценной, всё больше и больше окрашивалась в яркие цвета.
— Фархад, а что потом случилось с деревом? — заговорчески спросила она, вскинув брови.
— Никто не решился его спилить. Оно уже не так красиво как раньше, но в нём хранится своя история. — Джураев моргнул, постепенно возвращаясь в реальность из воспоминаний, и замялся, не ожидая такого вопроса. — А что?
Отодвинув кружки, Рубинштейн вскочила со стула и схватила Фархада за рукав рубашки, второпях заставляя его подняться и следовать за ней. Она наспех надела спортивную обувь, которая совсем не сочеталась с платьем, но была удобной. Туфли же девушка задорно отпнула куда подальше. Она бегом спустилась по лестнице, Фархад едва поспевал за этой ловкой белкой, но старался не отставать, да и не решался задавать вопросы, молчаливо радуясь тому, как оживилась Бэлла. Она сияла так же ярко, как в первый день их знакомства.
Девушка петляля по дворам, ловко ориентируясь в пространстве даже под покровом ночи. «Вон там твой дом стоит, сможешь подождать меня во дворе? Я мигом!» — сказал она и умчалась вдаль, не дожидаясь ответа. Бэлла чувствовала себя как никогда окрылённой и свободной, её не атаковали дурные мысли, страхи и сомнения. Она просто делала так, как велит сердце. Её больше не пугало то, что Фархад косо на неё посмотрит или решит, что она невоспитанная дурнушка.
Рубинштейн быстро добежала до нужного дома. Дорога к нему была уже родной. Удивительно, что именно в квартире Вити Пчёлкина она каждый раз удосуживалась находить помощь. Даже в столь поздний час, даже если сначала никто не открывал. Стоило лишь настырнее постучать в дверь, как Пчёла, может и нехотя, но открывал.
— Снова ты... — он уже знал, что ночью спят даже бандиты, но не Бэлла. Пчёлкин недовольно провёл рукой по лицу, пытаясь согнать сон. — Я уже даже не удивлён.
— Пчёлкин, дай мне лопату! — выпалила она, улыбаясь во все зубы.
Пчёлкин покрутил у виска, закатывая глаза и театрально вздыхая, но почему-то каждый раз он не мог противостоять этой неуёмной энергии, хитрой улыбке и ярой настойчивости. Даже если бы у него не было лопаты, Бэлла бы нашла её и разбудила Витю ещё раз, чтобы сообщить ему об этом. Благо, лопата всё же была.
Пчёлкин молча ушёл вглубь квартиры и, порывшись в нише, вернулся уже с лопатой. «Слушай, я слышал, у вас там чё-то с Фариком наклёвывается? — почему-то решил спросить он, хотя обычно предпочитал не задерживаться на разговоры. — Не дури лучше, не порть себе жизнь. Мы хоть и не друзья, но я тебе зла точно не желаю. Ты девчонка с принципами, со своей позицией. Я до сих пор помню, как ты меня отдубасила при первой встрече. А он... Ну, бандос, чё с него взять?». Витя нерешительно пожал плечами. Не в него принципах было раздавать советы, особенно девушкам, но Белов ему уже все мозги проел. Правда, если Саше было жаль Фарика, то Пчёла всё же жалел Бэллу.
— Пчёлкин, ты тоже бандос. И Белов, и Филатов, и Холмогоров. Но чёт я не видела, чтобы вы обет безбрачия давали, — расправив плечи, спорила Рубинштейн. — Так что же получается, вы тоже девушкам портите жизнь?
— Вот поэтому я предпочитаю просто скрашивать девушкам ночи, — нахально посмеялся Витя. — Ты не глупая просто, не хочется, чтобы лет через пять, а то и раньше, тебя загнали в аул детей рожать, жрать на всю ораву варить, убираться там, вся херня. И хреново будет, если ты в итоге со всем этим одна останешься. Ну, если понимаешь, про что я...
И Бэлла понимала. Она тоже боялась. Боялась стать бесперспективной домохозяйкой, погрязнуть в беспросветной пучине материнства, стать прислугой, а не любимой женой. И, конечно, она прекрасно понимала, что Фархад ходит по краю и сильно рискует. Но он был мудрым и она верила ему. Верила в обещания начать новую жизнь.
— Уж я-то не пропаду, Пчёлкин! — отмахнулась она и, нагло выхватив лопату из его рук, помахала на прощание.
— Бывай, Белка, — то ли сонливо, то ли тоскливо сказал Витя, закрывая дверь. Девушка, наверное, никогда не видела его в таком состоянии, но решила не предавать этому большого значения, лишь бы оградить себя от очередных навязчивых, пожирающих мыслей.
Выйдя из подъезда, девушка, осторожно осмотревшись, двинулась в сторону, где не горели фонари, а тени высоких тополей скрывали любые тайны. В клумбах под домом жильцы выращивали различные цветы, а рядом сажали деревья. Как раз недавно облагораживали территорию, так что ещё молодые саженцы не успели достаточно прорости. К ним и устремилась Бэлла, вооружившись лопатой. Когда-то именно таким образом в её дворе внезапно появился очаровательный куст с ромашками, но даже так Бэлла умудрилась в очередной раз перепачкаться в земле. Следы земли Рубинштейн в шутку называла «медалями за храбрость». И с какой же улыбкой она шла обратно к Фархаду! Чумазая, в одной руке с тяжеловатым саженцом, в другой — с лопатой, в несуразной обуви и в вечернем платье, гордо шагала, освещая своей энергией путь.
Фархад тревожно расхаживал из стороны в сторону под подъездом. Давно он не чувствовал себя таким уязвимым, раны прошлого он старательно прятал и никому про них не говорил, и теперь его одолевали сомнения. А вдруг Бэлла тоже посчитает, что он не настоящий мужчина? Вдруг слова отца были правдой? Джураев не любил находиться в подвешенном состоянии, поэтому заставил себя остановиться и сделать пару глубоких вдохов, пока не успокоится. Проверенный способ никогда не подводил, а прохладный ночной воздух наполнил лёгкие свежестью. В чём-то Фархад всё же был благодарен отцу. Благодаря Гафуру он смог взрастить в себе стойкость, спокойствие и целеустремлённость. Но если бы не упорная работа над собой, Фарик так и остался бы хладнокровным, послушным преемником, копией тирана-отца.
— Фархад! — издалека крикнула Бэлла, подзывая его помочь. Мужчина обернулся, но далеко не сразу смог разглядеть, что же несёт Рубинштейн. Только подбежав ближе, он наконец всё понял.
— Это же... Бэлла, как? Откуда? — изумлённо спросил он, с трудом подбирая слова.
— Военная тайна! — игриво ухмыльнулась девушка, всучив Фархаду деревце и инструмент. — Оно наверняка не сравнится с тем, что растёт у тебя дома, но я подумала, что если ты посадишь этот саженец, то обозначишь, что это место — тоже твой дом. И тебя здесь всегда будут ждать.
Бэлла сделала паузу, чтобы отдышаться и набрать воздуха, но не успела сделать и вдоха, прежде чем почувствовала пылкий, короткий, но запоминающийся поцелуй в уголок губ. Тихое, тёплое, сокровенное и личное прикосновение. «Ту дили манӣ. Ты моё сердце, Бэлла...». Фархад отстранился, поставив саженец и вонзив лопату в землю, а после прикладывая руку к сердцу, чтобы поблагодарить девушку.
— Спасибо за то, что ты есть. Бэлла, ты не просто подарила мне дерево, ты подарила мне возможность пустить корни здесь, рядом с тобой. И я буду беречь этот подарок.
— Да ладно тебе! — смутилась она, переводя тему. — Знаешь, как пели «Кино»? «Я посадил дерево, я посадил дерево...»! — громко напевая мелодию, девушка двинулась в сторону клумб, но совсем забылась и разбудила парочку недовольных. А Джураев, немного помедлив, засмотрелся ей вслед, восхищаясь такой яркой лёгкостью и жизнерадостностью. В такой трепетный момент он чувствовал себя не суровым мужчиной с тяжёлым прошлым, а тем самым мальчиком, который верил в чудеса, любовь и красоту. Мальчиком, которого Бэлла смогла вернуть к жизни.