2. Salus
Бэлла неслась домой окольными путями, лишь бы избежать возможной встречи с кем-нибудь знакомым. Странный трепет наполнял её сердце. До этого дня она не чувствовала себя такой вдохновлённой и жаждущей любви. Она запиналась, неслась так, будто убегала от симпатии, запрещая зародившимся чувствам развиваться. Почему-то любезность Фархада очень сильно поразила строптивую. Она начала таять, но ждала подвоха, ведь наверняка персидский принц окажется таким же, как и его друзья: похотливым, жаждущим власти и зашоренным. И ни в коем случае нельзя влюбляться! Даже если девичье сердце всегда было обделено мужским вниманием и очень-очень хотело получить хотя бы капельку такового...
Фархад же, бережно прижимая белого котёнка к себе, неторопливо шёл домой. Каждый раз, приезжая в Москву, он снимал одну и ту же квартиру. Просторную и минималистичную, точно стерильную. Из простого, холодного и угловатого дизайна выбивался только огромный книжный шкаф, который Фара каждый раз с упоением изучал. Такой дизайн очень отличался от типичных аляповатых домишек в Душанбе. Буйство красок, резные элементы, вышивка и прочие рукодельные элементы. Хозяюшки всеми силами старались украшать бедненькие домики, а богатые семьи не скупились и тратили большие деньги на сотворение роскошного домашнего очага.
Детство в Душанбе Фархад всегда вспоминал с любовью, но с возрастом местные нравы набивали оскомину. Назидания от родителей, нравоучения, необходимость соответствовать стандартам. В Москве об этом можно было забыть. Здесь всё было по-другому, даже девушки другие. Бэллу забыть было сложно... Её образ не был привязан ко времени и месту, она просто была собой. Такой своеобразной, яркой и свободной. Джураев привык, что девушек добиваться не нужно. Все они, как на подбор, были готовы выскочить замуж, стоит их отцам только дать отмашку. И плевать им было, что из себя представляет Фархад Джураев. Никто не пытался узнать его внутренний мир и даровать заветное чувство свободы, которого Фаре так не хватало.
Съёмная квартира находилась в тихом, семейном районе. Фархад привык к шуму, громким мероприятиям и праздникам, но они постоянно заглушали его мысли. Поэтому, когда выдавалась минутка, Джураев радовался возможности побыть одному. Именно поэтому он предпочитал центру тихенький райончик. Открыв двери прохладной, светлой квартиры, Фара, первым делом, впустил туда котёнка. Где-то слышал о такой примете, а к суевериям, даже если они пришли из другой культуры, он всегда относился с уважением. Зверёк быстро освоился, запрыгивая на кухонный стол, где стояла недопитая чашка кофе. Тыкаясь в неё мордочкой, кот поморщился и лёг чуть поодаль. Мама Фарика всегда выгоняла животных со столов и кроватей, а Фара, ещё будучи совсем пацанёнком, на неё за это обижался. Не любил, когда на зверят ругаются. Ведь у самого пророка Мухаммеда была кошка Муизза, которую он очень ценил. Многие слышали историю о том, что он спешил на молитву, но не стал будить своего питомца, хотя та спала на его халате. Вместо этого пророк предпочел отрезать рукав и не сгонять кошку.
Оставив котёнка в покое, Джураев устало приземлился на диван. Он редко позволял себе приостановиться и задуматься о жизни, ведь, наверное, мужчина не должен так делать? Он должен заморозить чувства и работать, становиться сильнее, приумножать бюджет. А Фархаду это надоело. В семье с детства что-то требовали, в армии тоже. А стоило вернуться в Москву и встретиться с Беловым, так теперь нужно соответствовать и его «Бригаде». Фара и сам начал забывать, а кто он на самом деле.
Оставаясь наедине с самим собой, Фархад предпочитал насыщаться духовно. Он достал из ещё неразобранной дорожной сумки книжку таджикского писателя Садриддина Айни под названием «Одина». История рассказывала о парне, которому приходилось преодолевать разные тяготы жизни, но он никогда не терял надежды и верил в то, что сможет быть счастливым вместе с любимой девушкой. Фара уже читал эту книгу, каждый раз переосмысливая её и задумываясь о своём отношении к любви. К сожалению, главный герой умер вдали от дома и не смог воссоединиться с любимой. Мысль об этом убивала Джураева. Он и представить не мог, насколько это больно — расстаться с жизнью вдали от своей любви. Но о любви он не знал ничего... Попытки полюбить заканчивались ранами на сердце от безразличия и пустоты отношений. Они всегда были бессмысленными и скучными, точно деловое соглашение.
━━━━━ ☆. ☪ .☆ ━━━━━
Бэлла Рубинштейн жила в одной квартире с подругой. В отличии от стерильной квартиры Фархада, уютное гнёздышко девчонок полнилось различными безделушками: статуэтками, плакатами, подушечками и свечками. Маша Исаева — яркая блондинка с мелкими кудрями, подруга Бэллы, была той ещё неряхой, отчего частью квартиры стали разбросанные полотенца, халатики и платьишки. Машкина комната и вовсе походила на кукольный домик... Который был разрушен ураганом.
С шумом распахнув входную дверь, Рубинштейн влетела в прихожую и, наскоро скинув обувь, окликнула подружку:
— Маня, Маня! Это... — девушка, подбирая слова, поджимала губы и махала руками. — Катастрофа!
Исаева, красуясь перед зеркалом, куда-то наряжалась. Она и глазом не повела, ожидая, пока подруга сама продолжит свою эксцентричную речь.
— Ты меня слушаешь вообще?! — бродя из стороны в сторону, спросила Бэлла. — Маняш, я, походу влюбилась!
— Да ладно... — в удивлении раскрыла рот Исаева. Она сразу же отвлеклась от дела, присаживаясь на диван и сверля Бэллу круглыми от шока глазами. — Быть не может!
— И я думала, что не может... — растерялась Рубинштейн. Одна только мысль о любви сковывала и отвращала её. — Знаешь... Он подошёл, любезный весь такой. Я рявкнула что-то, чтобы отстал, а ему хоть бы хны. Грубила, выдёргивалась, а он улыбался...
— Красивый хоть? — для Маньки главными факторами всегда были красота и деньги. Кто-то называл её меркантильной, а она честно говорила, что от бедности устала ещё в детстве, так что больше не позволит себе скромности и ужимок.
— Персидский Бог... — Бэлла томно выдохнула, собираясь с мыслями. — У него глаза, как... Как чёрный бархат на королевской мантии. А руки! Маня, там такие руки! А как он ими волосы зачёсывал...
— О-о-о, совсем поплыла! — Маша недовольно закатила глаза, думая, что Рубинштейн шутит. Она хотела было встать и продолжить наряжаться, но заметила, как побледневшая подруга буравит взглядом стену. — Белка, ты не шутишь что ли?
Бэлла издала нервный смешок и, нащупав диван, не глядя присела. И ладно бы это была просто симпатия, так ведь Рубинштейн умудрилась влюбиться в человека, о котором не знает почти ничего. Разве только то, что он родом из Таджикистана. Но стоило только вспомнить это, как тело пробрал лютый мороз.
— Не-а, не шучу. Знаешь, Маняш... Есть одно "но"... Он не местный. Из Таджикистана.
— Вот-те нате! — резко рассердилась Исаева. — Даже не вздумай с ним водиться! Он тебя увезёт в кишлак какой-нибудь, ты будешь рожать без устали и носки стирать. И то, если живой останешься!
Ещё в самом начале девяностых годов в Душанбе начались массовые митинги. В феврале громили русские кварталы, бесчинствовали на кладбищах и расправились над православным священником. Бывший секретарь парткома, затыкая рты даже своему народу, с пеной у рта выдвигали националистические требования. А фанатики творили зверства, убивали даже своих. Особенно женщин. Насиловали, издевались. И всюду были лозунги: «Таджикистан для таджиков!». Обстановка накалялась, а людские души полнились ненавистью к другим народам.
А ведь до этого Душанбе был интернациональным городом. Половина населения — таджики, другая половина — русские, евреи, узбеки, татары... На одной свадьбе могли говорить на трёх языках. И все были друзьями. Фархад помнит свою родину именно такой — местом, где каждый найдёт свой уголок и будет принят с достоинством. Джураев с болью наблюдал за кровавыми страницами истории своего народа. Он ценил искусство, культуру и гостеприимство таджиков, относясь к этому с трепетом. Любой гость был для Фары другом, а русский Саня Белов и его друзья стали братьями.
— Сука... — Бэлла зарылась лицом в ладони, устало вздыхая. Сейчас ей меньше всего хотелось встревать в отношения, обречённые на провал. — Так надоело одной быть...
— Да ладно тебе! Пойдёшь со мной на квартирник? Там парни будут. Краси-и-и-ивые! — игриво протянула Машка, продолжая собираться. Она никогда не понимала, что «не быть одной» — это не то же самое, что единоразовые связи.
Бэлла отстранённо махнула рукой, уходя на кухню. Есть совсем не хотелось, но здесь хотя бы Маняша не надоедала своей несерьёзностью и глупым оптимизмом. В чём-то, однако, она была права. Встречаться с человеком, у которого совсем другие ценности — это испытание. И пройти его сможет далеко не каждая. Уж точно не такая строптивая барышня, как Бэлла.
— Белка, меня до утра не будет, не скучай! — крикнула Исаева и захлопнула за собой дверь. Рубинштейн вздрогнула. Она никогда не говорила этого вслух, но очень боялась оставаться в одиночестве, наедине со своими мыслями.
В тишине Рубинштейн начинала копаться в себе, анализируя прошлое. Это пугало. От каждого воспоминания хотелось реветь белугой. Бэлла привыкла быть душой компании, весёлой и бойкой девушкой, что не знает бед. Она не могла позволить себе слёзы и слабость, в детстве мама всегда кричала на неё за это. Даже шум телевизора не отвлекал от тревожности. Девушка пыталась отвлечься уборкой, готовкой и даже стащила у Маньки сигареты, пробуя покурить. За окном постепенно темнело, а ночь настраивала на размышления и откровения. Бэлла была не в силах терпеть это.
Прохладные Московские ночи могли остудить пыл, потому девушка решила прогуляться, доставая из шкафа первые попавшиеся широкие джинсы и удобную олимпийку. Маняша всегда говорила, что нужно прикупить хорошие спортивные штаны, но вопросы моды казались Бэлле мелочью. Она выскочила на улицу, вдыхая свежий воздух. Стало чуть легче. Ноги сами зашагали по знакомому маршруту, к излюбленной яблоне. Путь был не близкий, да и дотянуться до яблок снова не удалось, сколько ни прыгай. Рубинштейн снова вспомнила галантного незнакомца. Странно, что он так просто решил помочь. Даже просить не пришлось. И котёнка спас. Любой другой бы даже не заметил, торопясь по своим делам.
А судьба, как на зло, не давала поводов встретиться. Да и встречи, по хорошему, нужно избегать, чтобы не поддаваться всплескам чувств. Но так хотелось! Настолько сильно, что сомнительные идеи сами лезли в голову. Будучи человеком, которым управляют эмоции, Бэлла долго раздумывать не стала и снова зашагала в известном направлении. Высокий дом был построен недавно, его ещё не исказили трещины и похабные надписи на стенах. Здесь жил Витя Пчёлкин. Третий этаж, квартира 41, строгая дверь, которая одним своим видом так и кричит: «Не беспокоить!», но Бэлла, игнорируя это, громко и настойчиво долбила по ней, пока не услышала поворот ключей.
— Сдурела?! — Пчёла встретил знакомую хмурым выражением лица. Он сжимал руки в кулаках и таращился на девушку, прогоняя её грозным взглядом. — Ночь на дворе!
— Поговорить надо! — Бэлла наигранно улыбнулась, состроив из себя дурочку.
— Я не один, — оскалился Пчёлкин, собираясь закрыть дверь, но рука знакомой легла на дверной косяк. За её дурашливостью удавалось разглядеть растерянность и отчаяние. — Ладно, говори, только быстро.
— Пчёлкин, будь братом, скажи, как я могу найти твоего друга?
Витя непонимающе выгнул бровь, пытаясь понять, о каком друге идёт речь и почему Бэлла вообще спрашивает что-либо про парней. К Белову она относилась плохо, Космоса презирала, а Фила считала скучным. Оставался только один вариант...
— Тебе чё, Фарик приглянулся? — Витя не сдержался и громко засмеялся, не веря в происходящее.
Бэлла скорчила невинное выражение лица, стесняясь своей слабости. Она почему-то была уверена, что эта встреча ей просто необходима. И ведь девушка не знала, что будет говорить и как оправдает свой ночной визит, но на каком-то подсознательном уровне знала, что не нарвётся на отказ.
— Ё-моё, Рубик, ну даёшь! — Пчёла хлопнул знакомую по плечу, наблюдая, как она хмурится от нелюбимого прозвища. — Хрен с тобой, жди.
Витя закрыл дверь, оставляя девушку в растерянности, но вскоре снова показался, протягивая ей небольшой листочек, на котором неаккуратным почерком был написан адрес, а снизу заветное имя — Фархад Джураев. Бэлла расплылась в улыбке, сломя голову бросаясь на встречу судьбе. Нужную квартиру удалось найти не сразу, а стоило только встать перед дверью — сердце ушло в пятки.
«Бред! Он там спит, а я припёрлась. И что скажу? «Привет, мне страшно находиться в квартире одной, приютишь?». Это некрасиво, невежливо... Вдруг он вообще там не один!» — останавливала себя Бэлла, нервно притаптывая ногой, но тело, будто действуя отдельно от разума, само занесло руку вверх, чтобы постучать в дверь. Неловкий, скромный стук был почти неслышным, но через время из-за стены послышались осторожные шаги.
Заспанный Фархад медленно открыл дверь. Он напоминал Сфинкса: сверху — фактурные черты лица, чёрные волосы, связанные в тугой хвост, и рельефный оголённый торс, а снизу — милые пижамные штаны бордового цвета.
— «Прямых речей от женщины не жди:
В её «уйди» звучит «не уходи»...» — облокачиваясь на дверной косяк, процитировал Джураев. Он всё так же нежно улыбался, пытаясь отогнать сонливость.
— Шекспир? — смутилась Бэлла, смущённо опуская взгляд.
— Ваш любимый, видимо. Проходите, красавица! — Фара любезно пропустил девушку в квартиру.
Закрыв за ней дверь, он поспешил включить везде свет, предполагая, что новая знакомая боится темноты. Он рукой указал на мягкий, белоснежный диван с уютными подушечками у спинки. «Садитесь, я чай заварю пока. Чувствуйте себя как дома!» — сказал Джураев. Голос его был мягким и ласковым, отчего ноги у Бэллы подкашивались. Она ожидала, что её грубо пошлют, закроют дверь прямо перед лицом или вообще обсмеют!
— Фархад, не нужно... — девушка дёрнулась в его сторону, боясь напрягать Фару своей бестактностью. В попытке остановить его, Рубинштейн случайно коснулась сильного смуглого плеча, но быстро одёрнула руку. — Я не... Ну... Подумала, что... И как-то случайно пришла.
Слушая неумелые изъяснения, Джураев легонько усмехнулся. Девушка, что стояла сейчас перед ним, была вовсе не похожа на ту строптивую незнакомку, которая пыталась сорвать яблоко, но оттого она становилась только краше. Это алмаз, который ещё предстоит добыть, пробиваясь через напускную злобу и маски.
— Всё хорошо, не переживайте. Я, правда, так и не узнал ваше имя. Представитесь, или останетесь таинственной незнакомкой?
— Бэлла, — девушка бойко протянула руку, а потом снова одёрнула её, считая этот жест неуместным. Сохранять привычный образ было трудно. Кусать руку, что тебя кормит, не хотелось. Она разбудила человека, которого совсем не знает, но всё равно пыталась дерзить, обращаясь к парню на «ты». — Разбудила тебя?
— Не спалось, — соврал Фара. Спал он чутко, раздражаясь от лишнего шума. — Вам тоже?
Рубинштейн, боязливо присаживаясь на диван, заметила, как из спальни выходит беленький котёнок. Он мягко крался, обнюхивая гостью розовым носиком. Но взор девушки в большей степени привлекал не он, а Фархад, что крутился на кухне, совмещённой с залом. Он разминал рельефные плечи и спину, параллельно крутясь среди столешниц и заваривая чай. Движения его были размеренными и спокойными, он вовсе не чурался того, что крутился на кухне.
— А я... Да, бессонницей страдаю, — мечтательным голосом пробормотала Бэлла, засматриваясь на восточного красавца.
Фара поставил на разнос две кружки зелёного чая и две глубокие тарелки: одну с фруктами, другую с печеньем и разными конфетками. Обычно такой образ приписывали домохозяйкам, но даже с разносом в руках Фархад выглядел очень мужественно. Лёгким движением руки, он поставил его на чайный столик возле дивана, пододвигая угощения поближе к Бэлле и присаживаясь рядом, но не слишком близко, чтобы не нарушать границы.
— От бессонницы, говорят, помогает мёд. Но я обычно принимаю ванну, проветриваю помещение и стараюсь правильно дышать. Вдыхаем через нос, отсчитываем четыре секунды, потом задерживает дыхание на семь секунд. Затем восемь секунд выдыхаем через сжатые губы. Повторяйте за мной, — Фара расправил плечи и сделал глубокий вдох. Бэлла сначала удивлённо вытаращилась на него, а затем подхватила.
Странно, но сразу стало легче. Не столько от правильного дыхания, сколько от спокойной и безопасной атмосферы. Но стоило перестать дышать, как фоновая тревога возвращалась. Рубинштейн не знала, чего можно ожидать от мужчины. Фархад, конечно, не делал ничего лишнего. Он сидел на расстоянии, не прикасался, не разглядывал и не отпускал пошлые комментарии, но мама ведь учила, что мужчины не могут быть любезными просто так. Им всегда что-то нужно и вряд ли Фара отличается от типичного представителя «сильного пола». Да ещё и эти новости про беспокойства в Таджикистане...
— Фархад, а вы... — оговорилась Бэлла, всё же обращаясь к новому знакомому на «вы», отчего он тепло улыбнулся во все зубы и закивал, показывая, что внимательно слушает и готов к вопросам. — Из какого вы города?
— Из Душанбе. Очень красивый город. Тёплый, родной... И люди там хорошие. По крайней мере, из детства у меня такие воспоминания, — глаза Джураева были полны сожаления. Он был не способен изменить нынешнюю историю, мыслями живя в прошлом, солнечном и светлом Душанбе, где все друг другу братья и товарищи. — Помню, как летом мы ходили купаться на Варзоб. Слов не нахожу, чтобы описать, насколько это красиво. Всё живое, природа... И единение человеческой души с ней. У вас тут совсем иначе всё. Но тоже хорошо.
Рассказы Фархада о родном городе умиляли. Он относился к своей культуре с огромным вниманием, в его интонации слышалась любовь. Бэлла не отрываясь слушала его, внимая каждому слову. Парень описывал райские пейзажи так, что картинки сами возникали в голове. В его богатый словарный запас и мудрость невозможно было не влюбиться.
— Вам не нравится Москва? — с надеждой поинтересовалась Рубинштейн. Она почему-то боялась, что Фархад может уехать. Будто прямо сейчас соберёт вещи и больше не появится в Москве! А так хочется ещё немного побыть с ним...
— Очень нравится! Просто здесь всё иначе. Мне не нравится город, шум постоянный, машины, высотки. Но в то же время в этом есть что-то... Практичное, жёсткое, свойственное современному человеку. Это прогресс, свобода. Момент, когда интеллект опережает инстинкты. Когда человек учится жить для себя. Мне нравятся ваши люди. Они живые, вольные.
— А я их не люблю, — расслабившись, Бэлла всё-таки набралась смелости, чтобы вставить своё спорное мнение. — У них на уме деньги, роскошь, выгода. Если любить, то по расчёту, если одеваться, то с иголочки. А если ты выглядишь как-то не так, то на тебя и не посмотрят, останешься никем. Да и стать кем-то значимым можно только в том случае, если ты кому-нибудь глотку перегрызёшь.
Фархад заметно погрустнел, молча соглашаясь со сказанным. А ведь его деятельность — это тоже нечестная борьба, риски и попытки добиться того самого статуса. Вовсе не то, к чему в глубине души стремился романтик-Фара. Но обстоятельства вынуждали. Отец Фары всегда старался преуспеть везде и заграбастать все деньги мира, даже если не совсем законным образом, да ещё и подталкивая сына к разного рода махинациям.
— Да... Ориентиры у всех поменялись, это страшно. Главное — оставаться людьми и не прогибаться под это безумие. Даже Геродот говорил: «Никто не может быть таким безумным, чтобы хотеть войны вместо мира, ибо, когда мир, то дети хоронят отцов, а когда война, то отцы хоронят детей».
В этих словах скрывалась страшная боль. За события, происходящие на родине. За современные нравы. За необходимость быть их частью и, более того, прямо сейчас скрывать это от Бэллы. В ней, несмотря на всю суетливость, Фархад находил спокойствие, вольно выражая свои мысли и не боясь осуждения. Такой девушке не хотелось врать.
Белый котёнок запрыгнул на диван, уютно устраиваясь на коленях у Джураева. В сравнении с большими ладонями Фары, питомец казался совсем крохой. Парень заботливо погладил его по голове, едва касаясь. Бедолага ещё не привык к новой обстановке и, после большого стресса, ещё шугался прикосновений.
— Не могу придумать, как назвать его, — Фархад поднял глаза на Бэллу и немного завис. Впервые он видел, чтобы девушка смотрела на него так чувственно, без нотки корысти. Джураев был восхищён необычной красотой Бэллы, её естеством и натуральностью. Без тёмного макияжа она была ещё краше. Такая хрупкая девушка, нуждающаяся в защите, но отрицающая это всеми силами. — Поможете?
— «Салус» — «спасение» с латинского, — рядом с Фарой Бэлла чувствовала себя живой. Она ценила интеллект, была эрудированной и всегда старалась пополнять багаж знаний, но никому это было не нужно. Подруга Манька смеялась с заумных фактов и пропускала их мимо ушей, любые другие знакомые крутили у виска, а Фархад не только слушал, но и помогал узнавать что-то новое.
— Хорошее имя, подходит, — Джураев был довольно скромным, он не стал хвалиться тем, что спас бедного зверька. — Если позволите, ещё немного повспоминаю Душанбе. У нас там всегда было много кошек. Я, когда был маленьким, с улицы их таскал домой. Жалко было, а родители ругались, но животных не выгоняли...
Сладкий, бархатный голос Фархада и тёплый зелёный чай убаюкивали. Бэлла даже не заметила, как задремала, уютно сползая по спинке дивана. Фархад, наблюдая за этим, не собирался будить девушку. Бедняжка наконец уснула, а значит — доверилась, обретая спасение. Раз она пришла, ей действительно нужна была помощь, а Джураев был только рад сделать всё, что в его силах, не рассчитывая получить что-либо взамен. Неважно, полюбит она или нет. Если рядом с ней у Фархада есть шанс стать человеком, а не бездушной меркантильной машиной, то он готов ждать.