3. Доверие
[От автора: Всем привет. Знаю, что продолжения давно не было. Я до сих пор не заинтересована в продолжении фанфика, но хочу попробовать его закончить, чтобы он не висел мёртвым грузом. Когда выйдет прода - я не знаю. Всё по настроению, к сожалению :( ]
Прохладный ветерок с окна обдувал лицо сопящей Бэллы. Так сладко она давно не спала. Твёрдый диван в родной квартире начал облезать, оголяя крепления, об которые было легко порезаться или зацепиться. А тут вдруг было удивительно мягко. Никакого лишнего шума, Машка не суетится вокруг. Красота! Девушка нащупала большое, тёплое одеяло и укуталась плотнее, погружаясь в негу. Только вот дома такого уютного одеяла отродясь не было. Почуяв подвох, Бэлла с трудом заставила себя приоткрыть глаза. Перед её взором предстала по больничному чистая, просторная комната без лишнего декора и неубранного хлама. В голову ударило стыдливое воспоминание.
Бэлла помнила, как пришла к Фархаду в гости, как он любезно принял её и налил чай. Но почему она решилась на такую дурость — девушка сама не понимала. От стыда жгло щёки. Да чтобы Рубинштейн позволила себе довериться мужчине, показывая свою уязвимость? Да никогда! Но она сделала это и, кажется, даже была счастлива. Частая тревожность и бессонница постоянно одолевали её в родных стенах, а рядом с Фархадом не хотелось волноваться вовсе. Аккуратно приподнявшись, Бэлла тихонько встала с кровати. В комнате она была одна, в той же одежде, в которой пришла. Она мысленно выдохнула, радуясь, что не позволила себе лишнего. Сделав пару неуверенных шажков, девушка вышла в гостиную.
На диване, в совершенно неудобной позе, спал Фархад. Места ему не хватало, поэтому парень смешно поджимал ноги. Так, что даже глядя на него, начинали затекать мышцы. «Бедный...» — пронеслось в голове у Бэллы. Она вновь невольно загляделась на крепкие руки и рельефный торс, но даже это не так приковывало внимание, как милое, умиротворённое лицо Фары. В его фактурных, грубых чертах, скрывалась нежность, разглядеть которую было тяжело. Но Бэлла видела. Видела Фархада насквозь, пусть почти ничего о нём и не знала.
На чайном столике лежала потрёпанная временем и пожелтевшая книга с красивой, пёстрой обложкой, на которой было написано «Ирано-таджикская поэзия». Рядом стояла кружка с недопитым чаем и блокнот и ручкой. Любопытная Бэлла очень хотела заглянуть туда, но не могла позволить себе предать доверие человека, который впустил её в свою квартиру. Она лишь вырвала листок из конца блокнота, написав на нём короткое «Спасибо» и даже не оставив номер.
На цыпочках проскользнув в прихожую, девушка обулась и поспешила покинуть квартиру. Она корила себя, ругала, но то и дело вспоминала красоту Фархада и его доброе, львиное сердце. Собственно, поэтому она и решила не оставлять ни номера, ни адреса. Чтобы больше не встречаться, чтобы не привязываться и не влюбляться, не давать себе ложных надежд! Но рядом с Фархадом Бэлла млела... Терялась, становилась невинной девочкой с глазами, полными надежды. Ей было удивительно хорошо и уютно, но Рубинштейн будто проверяла Вселенную, ждала знаков судьбы, чтобы найти подтверждение тому, что общение с Джураевым не сделает ей больно.
На улице только начинало светать, было ещё холодно, отчего девушка продрогла и ускорила шаг. Дома её уже ждала в стельку пьяная, спящая Маня. В сравнении с квартирой, где остановился Фархад, жильё девушек пестрило безвкусными красками. Отошедшие от стен обои давно пора было бы заменить, ровно как и потёртый диванчик. Бэлла, разувшись, грузно рухнула на него и тут же почувствовала, как какая-то балка впивается в кости. Неудобно. Ещё и дурные мысли лезут в голову: о любви, о прошлом и о будущем.
«Глупо... — терзалась Рубинштейн. — Не может друг Пчёлкина быть таким галантным и любезным. Эти урки женщины за разменную монету считают. Бэлла, хочешь быть счастливой — никому не доверяй! Потом плакать, страдать... Вспомни, как мама страдала по отцу! Нужно оно тебе?». И тут Бэлла задумалась. Всю жизнь она ограждала себя от любви, но на деле не знала о ней ничего.
«Кажется, что нужно» — твёрдо решила девушка и уткнулась лицом в подушку, желая громко закричать и расплакаться. Она знала, что не является красоткой, не имеет шикарных форм и прилежных манер. Более того, иногда Бэлла специально преувеличивала свои отрицательные черты, дабы всех от себя отгонять. В глубине души она хотела почувствовать себя нежной и любимой, но ощущала себя недостойной.
Рубинштейн пыталась провалиться в сон и забыться, но в итоге лишь проворочилась, пока её не отвлекла Маняша.
— А я пришла, смотрю, тебя нет. Где была? Неужели с этим... — сонным голосом пробормотала девушка, беспардонно развалившись рядом. Бэлла хотела было сделать вид, что спит, чтобы избежать неловких распросов, но на маленьком диванчике едва хватало места для двоих, пришлось подвинуться.
— Гулять ходила, — рявкнула Бэлла.
— Опять уснуть не могла?
— Ага. Крыша едет, кажется.
— Мужика тебе надо! — для Мани наличие мужика, пусть даже на пару ночей, было решением всех проблем. — Так ты себе голову трахаешь, а так он...
— У тебя не рот, а сито. Не неси пургу.
— Не, Белка, я серьёзно! Ты живёшь какими-то установками, предрассудками. Чё-то мнёшься, в себя не веришь, вечно себе всё запрещаешь! — Маняша встала с дивана и за руку потянула Бэллу, с силой подпихивая её в сторону зеркала. — Посмотри на себя! Ты же красивая, но почему-то хочешь это скрыть. А ты же девушка, тебе надо в жизни больше спонтанности, больше эмоций. Ну понравился тебе тот мужик, да забей на всё и попробуй сходить с ним на свиданку. Ну и что, что не нашенский? Да даже если нихрена не выйдет, хоть обстановку сменить!
И ведь Маня, пусть и была ветренной глупышкой, говорила правильные вещи. Она никогда себя не ограничивала и любила жизнь в её стихийности. «Много хочешь — много будет!» всегда говорила она и не боялась пробовать что-то новое. Удивительно, но в большинстве случаев её ждал успех, а неудачи её никогда не расстраивали.
— Белка, вот честно, он тебе понравился?
— Ну... — замялась Бэлла. — Да, наверное. Не знаю!
— Значит понравился! Это разве плохо? Ты чего так боишься?
— Я же знаю, как ведут себя такие, как он. Помнишь Пчёлкина? Так это его друг. Наверняка такой же, поматросит и бросит. А я если и хочу любить, то серьёзно, не на одну ночь.
— Есть у меня одна идея, но тебе она не понравится... — Маня заговорчески посмотрела на подругу и хитро улыбнулась. — Ты возьми и сама пригласи его на свидание. В ресторан!
— Не-не-не! — тут же начала отпираться Рубинштейн, заваливаясь обратно на диван.
— Да погоди ты! Послушай, мы из тебя сделаем конфетку, ты придёшь вся такая красивая, так мы его и проверим! Если начнёт приставать — ты разворачиваешься и уходишь. Не начнёт — проверку прошёл. И смотри, сколько плюсов! Во-первых, ты нажрёшься в ресторане. Во-вторых, выясним что твой принц из себя представляет. В-третьих, ты наконец сменишь свои кошмарные шмотки и увидишь, какой кошечкой можешь быть, если захочешь.
Бэлла громко цокнула языком и бросила в подружку подушку, но всё же призадумалась. Может, идея не такая уж и глупая, но сразу решиться на такое Рубинштейн не могла, ссылаясь на терзания совести. Да и была одна проблема пострашнее. Единственный способ связаться с Фархадом — это снова прийти к нему в квартиру, и от одной мысли об этом Бэллу бросало в холод.
━━━━━ ☆. ☪ .☆ ━━━━━
С момента последней встречи Фархада и Бэллы прошло чуть больше недели. Джураев не мог выкинуть этот день из головы. Он переживал за самочувствие девушки, но не решался сам искать её, чтобы не напугать назойливостью. Тем более, Фара чувствовал, что судьба их ещё сведёт.
К тому же неделя выдалась загруженной. Созвоны с партнёрами, деловые встречи, так ещё и отец просил срочно прилететь в Душанбе, чтобы лично обсудить дальнейший сбыт наркотиков в Москве. Фархад не мог никого подставлять, поэтому с прежней сосредоточенностью решал все свои дела, но в мыслях то и дело возвращался ко встрече с Бэллой. Даже сидя на веранде джазового кафе и общаясь с Саней Беловым, Джураев пропускал слова друга мимо ушей.
А Белый то и дело ёрзал, желая поскорее уйти из «Синей птицы», считая это место слишком лощёным. Здесь, мол, «собирается только вшивая интеллигенция».
— Эх, Фарик, не даёт мне покоя твоя улыбка. Всю неделю ты весёлый какой-то, — Белов с подозрением косился на друга, пытаясь понять причину его внезапной радости. — Колись, снял кого-то?
Фархад скромно улыбнулся, но ничего не ответил, пряча взгляд в книгу и скользя по знакомым строкам близких сердцу стихотворений.
— Ладно-ладно, не лезу. Ты расскажи лучше, как там бизнес ваш поживает?
— Отец всё ещё думает над тем, чтобы сбывать наркотики в Москве. Пока не решается. Надо найти, через кого всё это провернуть можно, — сухо пробормотал Фара.
— Брат, без обид, но я в это лезть не хочу! — Белов же, в отличии от армейского друга, частенько говорил на эмоциях и любил повозмущаться.
— Я и не прошу. Слушай, Саня, не нравится мне всё это. Я тут подумываю, чтобы отстраниться от дел. Но чует сердце, что просто так это сделать не получится. Отец в ярости будет.
— Оба-на! Фарик, ты чё?
— Да задумался недавно... Знаешь, у нас пословица есть: «Кам бошаду соз бошад». На вашем это что-то в духе «пусть будет мало, зато самое лучшее». Сам посмотри, если гнаться за горами денег, то упустишь всю жизнь. Вот в детстве, вспомни, у нас ничего не было, но мы были счастливы. Я помню Варзоб, помню, как дед учил играть меня в шахматы, помню большое-большое дерево на заднем дворе, на котором мы с братьями прятались. А сейчас смотрю на свою жизнь, а она пуста, — Фара бережно отложил книгу и нахмурился.
— О-о-о, приплыли! Брат, не тем ты себе мозги колупаешь. Пока есть возможность, надо брать быка за рога и пахать ради хорошего будущего. Какой резон быть дурачком без гроша за спиной и жрать гречку без мяса? Горе от ума у тебя, Фарик!
— «Избыток вкуса убивает вкус»! Ты, Саня, напомню, вообще хотел стать вулканологом. И где ты сейчас? Пойми, твой выбор я уважаю, просто сам пытаюсь понять, чего хочу от жизни. За меня всю жизнь выбирали, я пытался соответствовать, а тут вдруг...
Фархад понуро взглянул вдаль, желая найти ответы где-то в небе, в природной красоте. И ответ не заставил себя долго ждать. Торопливая походка, чёрные волосы и глаза, что метаются из стороны в сторону, исследуя мир. Вот она — виновница перемен в душе Джураева. Сама непринуждённость и свобода. Выцепив взглядом манящий образ, Фара уже не мог от него оторваться, лишь подкрепляя мысли о том, что счастье заключается далеко не в деньгах.
Белов взглядом проследил, за чем так восхищённо наблюдал Фархад. Стоило только заметить знакомые образ, как Саша недовольно сжал зубы.
— Фарик, только не говори, что ты с этой...
— С этой прекрасной девушкой? — перебил его Джураев, не разрешая даже за спиной у Бэллы говорить про неё гадости. — Нет, Саня. Мы виделись один раз, она чудесная собеседница, а никаких лишних мыслей у меня не возникало.
— Если ты решишь отойти от дел из-за бабской юбки, то помни, что я предупрежал, — Белов недовольно встал, резко положив на стол купюру, заметно превышающую цену его кофе, и ушёл.
Фархада позабавило такое детское поведение, но говорить он ничего не стал. Джураев старался не осуждать людей и не искать оправдания их поведению. Он ведь знал, что для Сани нет ничего важнее его «Бригады». Даже бедная Олечка, наверное, была на втором месте. Фара интересовался у друга её состоянием, но в их отношения не лез.
— Бэлла! — Джураев радостно окликнул знакомую. Казалось, что в этот момент даже солнечные лучи изменили направление и осветили его лицо. Фара сиял, благодаря Всевышнего за шанс встретиться с той, что так сильно вскружила голову.
Девушка испуганно вздрогнула и, осознав, кто её окликнул, невзначай закрыла лицо рукой и ускорила шаг, лишь бы быстрее скрыться из виду. Но через пару шагов она стыдливо остановилась, развернувшись к веранде.
— Фархад, добрый день! Простите за то, что случилось неделю назад. Это такая глупость! Но... — Бэлла сразу же пыталась оправдаться, пусть это было и несвойственно ей, якобы это больше походило на унижение, но в моменте принципы были совершенно не важны. Она просто хотела вести себя по-человечески.
— Не оправдывайтесь, душа моя. Составите мне компанию? — с пониманием прервал её Фархад и сдержанно улыбнулся, жестом подзывая официанта, — Разве можно отказать в помощи тому, кто в ней так нуждается? Я был рад вашей компании. Да и, увидев ваши глаза той ночью, просто не имел права закрыть дверь... — у подошедшего официанты Джураев заказал кофе для своей собеседницы, игнорируя её сопротивление.
Бэлла не хотела признавать, что «нуждается в помощи», она считала себя сильной, но всё же Фара был прав. Рубинштейн и правда всё это время просто хотела ощутить чужую поддержку и заботу. Не выпрашивать помощь, а получить её просто из принципов человечности и доброты.
— Спасибо... — Бэлла скромно отвела взгляд и приметила книгу. — Что читаете?
— Лоик Шерали, это наш поэт. Очень красиво пишет. Вот, послушайте только:
«Чӣ оромист оромии оби мурдаи соҳил?
Марав аз ман, ки бо ту меравад орому таскинам...»
Фархад произнёс это спокойным, ровным голосом, уносящим Бэллу в мир грёз. Она не понимала не слова, но была готова сидеть здесь до следующего утра, лишь бы слушать ещё и ещё. Джураев, заметил восторженные глаза девушки, не смог сдержать неловкую усмешку, за которую тут же извинился:
— Простите. Никогда вслух стихи не читал. Это надо делать с чувством, с толком, с расстановкой, а я... Немного не из этой стихии. В школе, помню, хотел стать артистом, а в итоге вообще куда-то не туда свернул.
— Вы очень красиво читаете, — фраза неконтролируемо слетела с губ Бэллы, но она уже перестала себя одёргивать. — А как это перевести?
— «О, как безмолвна мёртвая вода у пляжных берегов.
Не уходи, не покидай меня, иначе буду мёртв»... — Фархад бережно закрыл книгу и протянул её собеседнице. — Это очень красивое стихотворение, прочитайте его полностью, я буду благодарен. Вам должно понравиться. Там много такого. Чувственного, живого, настоящего. Прямо как вы. И всё с переводом, если что. А если захотите, то можете заходить, прочитаю вам на таджикском. Даже ночью.
Девушка покраснела, шутливо отмахиваясь и ухмыляясь, но от книги не отказалась, со всем трепетом убирая её в сумку.
— А почему вы считаете меня... Такой?
— Просто вижу. Знаете, если бы я умел писать стихи, то обязательно бы посвящал их вам, — Фархад чуть подался вперёд, заглядывая в бездонные глаза Бэллы. Он и сам тонул в этом странном чувстве, сводящем с ума. Её взгляд, её душа превращали его в робкого мальчишку!
— Если бы вы умели писать стихи, я бы и замуж сразу выйти согласилась, — отшутилась девушка, не задумываясь о сказанном. Более того, выйти замужество всегда ощущалось для непокорной Рубинштейн чем-то позорным, роль жены она примерять никогда не планировала.
— Правда что ли? — тут же взбодрился Фара, удивлённо вскидывая глаза. — Я вас услышал. Придётся всё свободное время посвятить поэзии.
Фара по-доброму усмехнулся. Его глаза в тёплом свете солнца походили на чёрный опал, внутри которого переливаются кристаллы, а его добрая улыбка отличалась от скованной ухмылки москвичей. Джураев быстро окинул округу взглядом, чтобы найти предмет для обсуждения, лишь бы перевести тему и не смущать Бэллу. На глаза ему попалось высокое колесо обозрения.
— Может прокатимся? — предложил Фархад и, бегло оплатив счёт, протянул девушке руку, помогая поднять из-за стола. — Любите аттракционы?
— Была там только один раз, но на колесе не каталась. Зато «сюрприз», кажется, запомнила на всю жизнь... А вы такой серьёзный с виду. Разве в ваших кругах не стыдно на аттракционах кататься? Белов не засмеёт? — съязвила Бэлла.
— Настоящий мужчина никогда не постесняется того, чтобы прокатиться на колесе обозрения, — Фара самодовольно опустил солнцезащитные очки на глаза и пригладил густые волосы.
В обществе Бэллы он ощущал себя свежо и свободно. И если с детства ему приходилось обманывать самого себя, то сейчас можно было выдохнуть и вести себя так, как велит душа. Где-то поребячиться, где-то побыть интеллигентом и человеком с глубоким внутренним миром. И эту внутреннюю свободу было видно. По улыбке, по блеску глаз, по раскованным движениям и неспокойному трепету сердца.
В парке Горького больше тридцати лет назад установили один из самых высоких аттракционов — чёртово колесо высотой 45 метров. В выходные и на каникулах к нему выстраивалась очередь, благо народ собирался только к вечеру, так что Бэлла и Фархад без проблем купили билеты. Отдыхающие школьники и студенты в основном занимали качели «лодочки», электрические машинки и американские горки.
Кабинка поднималась выше и выше, а в окне постепенно открывался вид на город. Бэлла не отводила от него взгляд, восхищаясь тем, как огромен мир с высоты птичьего полёта. А ведь у всех этих людей своя жизнь. Они влюбляются, расстаются, снова влюбляются, женятся... Может, в этом есть особая прелесть жизни? Найти своих людей и успокоиться.
— Нравится? — и пока Бэлла не могла оторвать взгляд от городских пейзажей, Джураев не мог оторвать глаз от неё. — Помню, как в детстве мы с родителями ездили в Нурек и катались в парке на колесе обозрения. Но там оно совсем маленькое было, зато сам город... Ах, Бэлла, какие там реки! Какие горы... Я бы хотел, чтобы вы могли посмотреть на нашу необъятную природу. Вам бы очень понравилось...
Фарик взгрустнул, понимая, что приглашать Бэллу на родину опасно. Да и Рубинштейн была полна предрассудков и то, что Фара из Таджикистана, по началу её очень напрягало. И лишь наблюдая за тем, с каким трепетом он рассказывает о родине, но при этом уважает культуру других людей, она решила дать ему шанс.
— А если выбирать между Москвой и Душанбе, что бы вы выбрали?
— Очень интересный вопрос. Я всем сердцем люблю родину, но мне она запомнилось как светлое, душевное место, где каждый может найти своё место, где каждый гость может почувствовать себя как дома. И Москва мне нравится, здесь видно торжество прогресса. Видно, как меняется темп жизни людей. За этим интересно наблюдать. Приезжая из буйства красок Душанбе, я оказываюсь в холодной Москве и отдыхаю. Но и тут, и там, с людьми творится что-то дикое. Они звереют. Если бы выдался случай, я бы хотел быть человеком Мира. Повидать разные страны, а к середине жизни осесть в каком-нибудь маленьком городке.
— Я как раз приехала из маленького города и много раз пожалела, что решила остаться здесь. Признаться, Москва меня развратила. Было много выпивки, веселья... Я перестала учиться и в итоге осталась у разбитого корыта. Сюда съезжаются люди. Все думают, что они — те самые дарования, которые нужны крупной, шумной Москве. Но в люди выбиваются лишь единицы. В основном те, кто замешан в каких-то махинациях, к сожалению, — Бэлла замешкалась, вглядываясь вдаль и представляя, что где-то за горизонтом жизнь кипит и в её родном городе. Там её ждёт мама, с которой так хотелось поговорить и многое обсудить. Там спокойствие и настоящий дом, который нужно ценить и уважать. — А домой возвращаться страшно. Будто это шаг назад. Но послушав вас, я понимаю, как важно помнить место, в котором я выросла.
— Вы бы не хотели жить здесь?
— Не думаю... Странно, но стоило только переехать сюда, как на меня напала бессонница и целая гора страхов. Скажу честно, я всегда боялась влюбляться. Мама мне всю жизнь вдалбливает, что от мужчин ничего хорошего ждать не нужно. И в какой-то момент это переросло в панический страх. Я насмотрелась на пьяных уродов, которые липнут к девчонкам и не понимают слова «нет», наслушалась про убийства, про маньяков и насильников. Это страшно... Москва ассоциируется у меня с вечной опасностью. Будто бы где я не находилась, везде ждёт подстава.
Фархад хотел было положить руку девушке на плечо, но не решился. Теперь-то всё становилось ясно. Джураев умел читать людей и понимал, откуда берёт корни дерзость и строптивость Бэллы. Но он видел в ней нежную, напуганную девушку, которая подавляет свою натуру, не желая казаться слабой.
— Не знаю, доверитесь ли вы мне, но я бы хотел, чтобы вы расслабились и хотя бы ненадолго ощутили себя в безопасности. Вы ведь прекрасная, яркая и утончённая девушка. Извините, если покажется, что я спешу, но я бы хотел пригласить вас в ресторан. Это не обязывает вас ни к чему, но, думаю, смена обстановки вам не повредит.
Джураев не вкладывал в предложение ни капли корысти. Он не ожидал продолжения вечера, не рассчитывал на близость, просто хотел, чтобы Бэлла ощутила, что рядом с ним может проявлять свою скрытую, женственную и нежную сторону, и не бояться. И, конечно, Рубинштейн, вспоминая разговор с Маняшей, никак не могла отказаться.