Глава 28. Тот, кто не проснулся.
Двадцать дней.
Ровно двадцать дней, как Давид в коме.
Двадцать дней, как я практически не ночую дома.
Все это время я провела в больнице. В углу палаты стоит небольшой диван, он неудобный, жесткий, но я не жалуюсь. Как я могу жаловаться, если Давид всё ещё там, между жизнью и... Я даже не могу закончить эту мысль.
Врачи изначально предупреждали, что находиться с ним долго нельзя. Но мне разрешили остаться. Может, они поняли, что я просто не уйду. Последний раз я была дома... Кажется, шестого числа? Хотя я точно не помню. Я забегала лишь за сменной одеждой. Душ, на счастье, был прямо в палате, иначе я бы уже совсем растерялась.
Каждый день Амелия и Кирилл приходили ко мне сразу после школы. Они приносили домашние задания — я старательно их делала, хотя мне было трудно сосредоточиться. После уроков они оставались до девяти вечера. Амелия всегда приносила что-то поесть: суп, бутерброды, фрукты. Я бы не ела вообще, если бы не она. Она даже завела привычку готовить для меня три порции еды на день: на утро, обед и ужин.
Но даже несмотря на её заботу, я почти ничего не чувствовала. Вкус еды казался пресным. Сон — коротким и беспокойным. Моя жизнь за пределами этой палаты будто перестала существовать.
Каждое утро, когда мне предлагали хотя бы ненадолго уйти, я отвечала одно и то же:
— Вдруг он проснётся, а меня рядом нет?
Я не могла себе этого позволить. Если Давид откроет глаза, я должна быть здесь. Рядом. Чтобы он знал, что я никогда его не оставлю.
Врачи говорили, что с каждым днем его состояние становится всё лучше. Это звучало как обещание, но он всё ещё был в коме. Каждую ночь я сидела рядом с ним, смотрела на его бледное лицо и прислушивалась к ровному, спокойному дыханию, которое успокаивало меня так же, как когда-то его голос.
Иногда мне казалось, что я начинаю терять надежду, но потом я снова вспоминала, каким сильным был Давид. Как он всегда поддерживал меня, как говорил, что мы справимся с любыми трудностями. Я цеплялась за эти воспоминания, как за спасательный круг.
Двадцать дней.
Каждый новый день казался мне вечностью, но я продолжала ждать. Я продолжала верить, что он вернётся.
Ночью я снова проснулась от какого-то звука. Это был всего лишь слабый писк мониторов, но он показался мне громче обычного. Сердце тут же заколотилось. Я резко села на диване, бросив взгляд на Давида.
Он всё так же лежал неподвижно, с подключёнными аппаратами, его грудь медленно поднималась и опускалась. Я подошла ближе, как всегда, взяла его руку в свои. Она была тёплой, и это приносило мне хоть крохотное утешение.
— Давид... — прошептала я. — Если ты слышишь меня, просто... дай знак. Любой. Я так устала ждать, но я не уйду. Слышишь? Я не уйду, даже если это будет ещё двадцать дней. Или двадцать недель.
Говоря это, я осознавала, как сильно изменилась за это время. Ещё месяц назад я никогда бы не подумала, что смогу выдержать такое. Бесконечная боль, страх, изнуряющая неизвестность. Но теперь мне казалось, что я держусь только благодаря ему. Благодаря мысли, что он меня слышит.
Я закрыла глаза, прислонившись лбом к его руке. Иногда я тихо плакала, когда уверенность на мгновение покидала меня. Но я старалась быть сильной. Ради него. Ради нас.
Тишина в палате была обволакивающей, нарушаемой только размеренным писком аппаратов. Иногда мне казалось, что это похоже на ритм его сердца, на музыку, которая обещает, что он вернётся.
Я не заметила, как заснула прямо у его кровати. Во сне я видела его. Улыбающегося, здорового. Он говорил мне что-то, но я не могла разобрать слов. Его голос был далёким, словно ветер уносил каждое слово. Но в его глазах было столько тепла, что мне казалось, будто он зовёт меня.
Когда я открыла глаза, за окном уже светало. Первые лучи солнца пробивались сквозь жалюзи, окрашивая палату мягким золотистым светом. Я осторожно выпрямилась и снова посмотрела на Давида. Всё было как раньше.
Но в какой-то момент мне показалось, что его пальцы шевельнулись.
— Давид? — я наклонилась ближе, моё сердце бешено стучало.
Ещё несколько секунд тишины, и я уже начала думать, что мне это просто привиделось, но потом он снова пошевелил пальцами. Это было почти незаметно, но я точно увидела это.
— Давид! — мой голос сорвался на шёпот, я схватила его руку и почувствовала, как она слегка напряглась.
Я побежала к двери и позвала медсестру. Она быстро вошла в палату, за ней почти сразу пришёл врач. Я стояла в углу, боясь даже дышать, пока они осматривали его.
— Его сознание начинает возвращаться, — наконец сказал врач, обернувшись ко мне.
Я едва могла сдержать слёзы. Всё внутри кричало от радости и облегчения.
Я снова подошла к его кровати, осторожно взяла его руку.
— Я здесь, Давид, — прошептала я, улыбаясь сквозь слёзы. — Ты справился. Ты возвращаешься.
Впервые за двадцать дней мне показалось, что долгожданный свет появился в конце туннеля.
Давид открыл глаза только через несколько часов. Я всё это время сидела рядом, сжимая его руку, наблюдая за каждым его движением, словно боялась пропустить момент, когда он снова посмотрит на меня.
И вот, его веки дрогнули. Вначале это было едва заметно, но потом он сделал слабую попытку открыть глаза. Моё сердце остановилось.
— Давид? — я наклонилась ближе, едва дыша.
Его глаза медленно приоткрылись, но взгляд был затуманенным, будто он ещё не понимал, где находится. Он моргнул, а потом его взгляд начал блуждать, пока не остановился на мне.
— Солнышко...? — голос был слабым, почти шёпотом, но это было лучшее, что я слышала в своей жизни.
— Да, я здесь! — слёзы начали катиться по моим щекам. Я наклонилась ближе, крепче сжав его руку. — Я здесь, Давид. Всё хорошо. Ты в больнице.
Он медленно повёл глазами по комнате, потом снова посмотрел на меня. Его взгляд стал чуть более осмысленным, но в нём читалась усталость и растерянность.
— Что... что случилось? — спросил он, его голос был таким слабым, что я едва его расслышала.
Я не знала, что ответить. Как объяснить ему всё, что произошло? Как рассказать про двадцать дней, которые я провела в ожидании, что он откроет глаза?
— Ты был... в аварии, — наконец сказала я, стараясь говорить спокойно, чтобы не напугать его. — Но ты справился, Давид. Ты сильный.
Он попытался что-то сказать, но замолчал, прикрыв глаза, словно от усталости. Я слегка погладила его руку.
— Не говори ничего, хорошо? Отдыхай. Всё остальное подождёт, — шепнула я, улыбаясь сквозь слёзы.
Медсестра зашла в палату, чтобы проверить его состояние. Она сказала, что он будет слаб ещё некоторое время, и ему нужно много отдыха. Я кивнула, но знала, что никуда не уйду.
Когда она вышла, Давид снова посмотрел на меня. Его губы дрогнули, будто он хотел что-то сказать.
— Ты... всё это время... была здесь? — наконец спросил он, едва слышно.
— Да, всё это время, — я улыбнулась, смахивая слёзы. — Я ни на минуту не оставила тебя.
Его губы чуть приподнялись в слабой улыбке, и я почувствовала, как внутри всё дрогнуло. Это был Давид. Мой Давид. Он вернулся.
— Спасибо... — прошептал он, закрывая глаза.
Я продолжала держать его за руку, чувствуя, как постепенно уходит напряжение, которое я носила в себе все эти долгие дни. Он снова был со мной. Это всё, что имело значение.
Я посмотрела на него, уже задремавшего, и впервые за всё это время почувствовала, как тепло и надежда начинают заполнять пустоту внутри меня. Теперь мы справимся. Вместе.
Следующие дни были медленными, но наполненными маленькими победами. Давид постепенно приходил в себя, и каждое его движение, каждый слабый шёпот становились для меня источником невероятной радости.
Его реабилитация оказалась сложной. Ему было тяжело говорить, ещё сложнее двигаться, но я была рядом каждую секунду. Вместе с врачами и медсестрами мы помогали ему возвращаться к жизни.
В первый раз, когда он попытался поднять руку, у него получилось лишь слегка её пошевелить. Он хмурился, разочарованный своей слабостью, а я лишь улыбнулась и ободряюще сказала:
— Это только начало, Давид. Ты справишься.
Каждый раз, когда он пытался сделать что-то новое, я была рядом. Когда он снова начал есть самостоятельно, когда впервые за долгое время смог сесть на кровати без посторонней помощи — всё это были наши маленькие победы.
Амелия и Кирилл приходили почти каждый день, и их присутствие заставляло его улыбаться. Особенно Амелия — она рассказывала ему самые смешные истории из школы, стараясь хоть как-то отвлечь его от боли и усталости.
— Давид, ты даже не представляешь, как сильно мы тебя ждали! — говорила она с энтузиазмом, садясь рядом с ним. — Эмма вообще не уходила отсюда. Мы с Кириллом приносили ей еду, домашку, всё, что нужно, а она только смотрела на нас и сразу возвращалась к тебе.
Давид посмотрел на меня, его взгляд был одновременно благодарным и виноватым.
— Эмма... — начал он, но я перебила его, покачав головой.
— Не нужно. Ты ничего не должен мне объяснять, Давид. Я просто рада, что ты здесь, — сказала я, сжимая его руку.
И однажды, сидя у окна его палаты, я поймала себя на мысли, что впервые за долгое время чувствую счастье. Не полное, не безмятежное, но настоящее. Потому что он был здесь, рядом. И это значило всё.