мы пообещали быть друг для друга всем

Прошло уже два дня. Сегодня или завтра врач должен был сообщить, что с Давидом. Эти два дня слились в один бесконечный кошмар. Всё это время я спала прямо в коридоре возле двери реанимации. Никакие уговоры Амми и Кирилла не заставили меня уйти. Я не могла. Как я могла оставить его одного?

Утром я всё же вернулась домой, чтобы принять душ. В квартире было тихо, только Адель встретила меня с обиженным и тревожным взглядом. Она сразу подбежала ко мне, обняла так крепко, что я едва смогла пошевелиться.

— Эмма, ну куда ты всё время пропадаешь? Я скучаю по тебе! — её голос дрожал, и я почувствовала, как она чуть не плачет.

— Адель, я... Мне нужно вернуться в больницу, — тихо сказала я, погладив её по голове. — Давид... ему сейчас очень плохо.

— Но ты же совсем не спишь. Ты такая уставшая. Пожалуйста, останься хотя бы сегодня, — её слова разрывали мне сердце, но я знала, что не могу.

— Адель, я не могу остаться, — я чуть отстранилась, чтобы посмотреть ей в глаза. — У него никого нет, кроме нас. Он сам... один, понимаешь?

Она тихо кивнула, но её глаза блестели от слёз. Я быстро поцеловала её в лоб и ушла в ванную. Вода, стекающая по моей коже, казалась ледяной, даже несмотря на то, что я включила горячую. Я смотрела на своё отражение в запотевшем зеркале и едва узнавала себя. Под глазами тёмные круги, лицо бледное, волосы спутаны.

Когда я вернулась в комнату, Адель уже поставила на стол чашку горячего чая и кусочек хлеба с маслом.

— Поешь, — сказала она с заботой.

Я послушно выпила чай, почти не чувствуя вкуса. Голову переполняли мысли о Давиде. Как он там? Что скажет врач? Я почти слышала, как тикают невидимые часы, отсчитывая время до встречи с новостями.

— Я люблю тебя, — прошептала Адель, когда я уходила.

— И я тебя, очень сильно люблю.

С трудом скрывая слёзы, и снова отправилась в больницу. В голове была только одна мысль: я должна быть рядом с Давидом, чтобы, когда он откроет глаза, он увидел, что я здесь.

Я кивнула Адель, с трудом скрывая слёзы, и поспешила к двери. Мои ноги почти сами вели меня обратно в больницу. В голове билась только одна мысль: я должна быть рядом с Давидом. Я должна быть там, чтобы, когда он откроет глаза, он увидел, что я не ушла. Что я здесь.

Когда я вернулась в больницу, привычный холод коридора словно охватил меня. Я села на свой уже "знакомый" диван, чувствуя, как усталость и бессилие снова наваливаются на плечи. В голове было пусто, мысли блуждали где-то на грани сознания.

И тут я заметила, как ко мне подходит медсестра. Её лицо было спокойным, но сосредоточенным, и у меня внутри что-то екнуло.

— Вы можете пройти в палату, — сказала она ровным голосом.

Я замерла, не сразу осознавая, что услышала.
— Что? — спросила я, мгновенно поднимаясь на ноги.

— Давида Вильямса перевели в палату. Номер 67, — спокойно повторила она.

— Он... он очнулся? — голос дрожал, сердце билось как бешеное.

— Пока нет, но его состояние стабилизировалось, — объяснила медсестра. — Вы можете быть рядом с ним.

Я не дождалась, пока она скажет ещё что-то, и бросилась к лифту, почти спотыкаясь на ходу. В груди то ли болело, то ли радостно замирало. Он жив. Он держится. Это всё, что сейчас имело значение.

Дверь лифта закрылась, и я прижала ладони к лицу, стараясь взять себя в руки. Слёзы радости и облегчения катились по щекам, но я не могла позволить себе расплакаться. Я должна быть сильной. Для него.

Когда я вышла на нужный этаж, номер 67 показался мне самым важным числом в мире. Я остановилась перед дверью, пытаясь успокоить дыхание. Моё сердце колотилось так громко, что казалось, его слышно на весь коридор.

Я медленно открыла дверь и вошла в палату. Давид лежал на кровати, подключённый к капельнице и множеству аппаратов. Его лицо было бледным, под глазами тёмные круги, но он дышал. Он был здесь, с нами.

Я подошла ближе, осторожно присела рядом с кроватью и взяла его холодную руку в свои.

— Давид... — прошептала я, и слёзы вновь начали катиться по щекам. — Ты справился. Ты сильный. Я знала, что ты выдержишь...

Я не отпускала его руку, смотря на его спокойное лицо. Впервые за эти два дня мне казалось, что дышать стало немного легче.

— Ты меня слышишь? — прошептала я, улыбаясь сквозь слёзы. Мне было трудно понять, что это за слёзы — радости или грусти. Всё смешалось в одно. Я чувствовала такое облегчение, что он жив, но от мысли о том, как ему больно, сердце снова сжалось.

Я опустила голову и прикоснулась к его руке, прижимая ладонь, словно пытаясь передать ему всю свою теплоту и любовь, которую не могла выразить словами. Моя рука дрожала, но я не могла оторваться, боясь, что, если я отпущу, всё снова рухнет.

— Давид, ты так сильно меня пугаешь... — прошептала я, не в силах скрыть боли в голосе. — Тебе очень больно?

Ответа не было, но я не ожидала его. Давид был слишком слаб, чтобы говорить, слишком измождён, чтобы двигаться, но я верила, что он меня слышит. Я ощущала, как каждое слово проникает в его подсознание.

Я подняла глаза и посмотрела на его лицо, на которое всё ещё оставались следы боли и усталости. Он был так не похож на того Давида, которого я знала. Это был другой человек, и мне казалось, что я теряю его, хотя он был прямо передо мной.

— Я так рада, что тебя перевели в обычную палату... — шептала я, а слёзы продолжали катиться по щекам, но уже с облегчением, с надеждой. — Здесь ты не один, ты в безопасности... Я буду рядом. Всегда.

Я снова сжала его руку, не отпуская, будто пытаясь удержать его, дать понять, что я не собираюсь уходить. Сколько бы времени ни прошло, я буду ждать, буду верить, что он проснется.

Его пальцы не двигались, его глаза оставались закрытыми, но я чувствовала тепло его руки в своей ладони. Это было единственным подтверждением того, что он всё ещё здесь, с нами, что его тело продолжает бороться.

Время в палате текло медленно. Я рассказывала ему обо всём, что происходило вокруг. О том, как Адель скучает по нему, как Кирилл вечно переживает и спрашивает, когда он сможет его увидеть. О том, как больница кажется мне теперь вторым домом. Я рассказывала ему даже самые мелкие детали, чтобы он чувствовал себя частью этого мира, частью нашей жизни.

— Давид, ты же знаешь, как мы все тебя любим? — тихо сказала я, не отрывая взгляда от его лица. — Я каждый день молюсь, чтобы ты открыл глаза. Ты ведь сильный, правда? Ты всегда был сильным.

Но ответом мне было только размеренное и безучастное пиканье аппаратов. Лёгкая тяжесть в груди напоминала о страхе, который я старалась не впускать в своё сердце. Страх, что он может никогда не услышать мои слова.

Я подняла его руку к своему лицу, прижалась к ней щекой. Его пальцы были холодными, но я не отпускала.

— Я не оставлю тебя, слышишь? Даже если ты будешь против.

Я сидела так долго, что ноги начали затекать, но я не двигалась. Я боялась даже на мгновение отойти, словно моё присутствие было тем единственным, что связывало его с этим миром.

В какой-то момент в палату снова зашла медсестра. Она взглянула на меня с лёгкой укоризной.

— Вам нужно отдохнуть, — тихо сказала она. — Он пока стабилен. Вы можете вернуться утром.

— Я не могу уйти, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Он не должен быть один.

Она вздохнула, но не настаивала, лишь поправила капельницу и тихо вышла. Я снова осталась одна с Давидом, с тишиной и своим бесконечным ожиданием.

Я склонялась над ним и шептала:

— Ты же слышишь меня, да? Ты просто устала... Я буду ждать столько, сколько потребуется. Только вернись... пожалуйста.