Взрослый

Ранняя ночь. К четырём часам совсем темнеет. Одесса превращается в маленький Петербург. Не знаю почему, но мне так хочется. И Одесса действительно преображается. Немного. И только по коротким рассказам Богдана - он служил где-то под городом белых ночей и раздвижных мостов. Палата стала нашим домом - родной нашей кухней и спальней, и даже ванной. Врач - великодушный, с виднеющейся залысиной Игорь Михайлович - позволяет мне оставаться на ночь довольно часто. И мне почему-то кажется, что в человеке в белом халате папа видит не просто врача - а судьбоносное приветствие в лице нового друга? У моего папы нет друзей - только воспоминания в виде людей. Старые знакомые.

Дочь, бегающая от университета к больнице. Будущий зять (но папа
воспринимает Богдана как настоящего), открывший для себя жизнь по- новому.

Месяца словно пробегают мимо нас - так быстротечно время. А мы смиренны и бессильны. А мы лишь ждём воскрешения тёплого воздуха
- и мечтаем ночами, иногда сдвигая кровати. Рассматриваем протезы. Сравниваем соотношение цены и качества. Богдан пропадает иногда как телевизионный сигнал - время поделилось поровну. Да, он немного стесняется. Думает, что я руководствуюсь жалостью. Но я смотрю на культю его левой ноги - и вижу полную неприкосновенность предательству. Жалости не существует. Жалость - безвольна. У меня же - предел искренности. Пьедестал любви. Врождённая асексуальность для любого парня, который не лежит в девятой палате
без левой ноги. Больше месяца назад пророчили готовиться к проведению девяти дней, а сейчас он лежит в девятой палате. И девять дней давно прошло. Девять дней жизни, в которой количество ног - всё равно что канал, до которого никогда не доходишь, или песня, которую всегда пролистываешь - и не потому, что бережёшь её для особого случая и надеешься послушать наедине с собой и в интимной обстановке, а просто потому, что удалить просто руки никак не доходят.

Начинается второй семестр, а я до сих пор бегаю от преподавателя к преподавателю в надежду закрыть зимнюю сессию. Многие знают о сложившейся ситуации в моей жизни - Одесса ведь большая деревня. И все люди с пониманием относятся к моей несобранности и постоянной забывчивости - плевать чего - термина, даты или определения степени тяжести.

Палата наша пропитана запахом анархии - на тумбочке книги валяются и плачут, плачут от того, что на них зачастую я нарезаю хлеб новым ножиком - острым, но недорогим; большим, но удобным и вполне компактным.

Бутерброды готовы - Богдану с колбасой, мне - чистые, с тоненьким слоем масла. Чайник закипает. Заливаю кипятком заварку - на двоих одну кружку. Полторы ложки сахара - выученный (почти наравне с молитвой) и вымученный (сотнями порциями невкусного чая) компромисс.

- Это было, было в Одессе, - читаю я, а Богдан сёрбает - аккомпанирует.

С Маяковским мы сильно сдружились - вынужденно. Случайно нашла в папиной библиотеке собрание его стихотворений. И каждую ночь он приходит к нам по дороге моего голоса. Богдану нравится. Особенно...

Вижу насквозь твоё стальное сердце, которое, как у

Маяковского, «холодной железкою». В этой палате ты спрятал его в моё уставшее, но «в мягкое, женское».

Откладываю книгу, служившую и по назначению, и кухонной доской в сторону.

- Слава, - чётко проговаривает Богдан, отковывая тарелку в сторону. Имя моё он трогает редко.

Как любимую песню, чтобы в ушах не заела - не надоела быстрее
обычного. Грязными руками не трогает. Слава для родная. Родная - Слава. Но если имя затронуто, то что-то серьезное обязательно всплывёт.

- Да?

- Я номер тебе давал...

- Я знаю, - не даю ему закончить - боюсь, страшусь и отказываюсь быть в состоянии слушать об этом.

- Может, ты позвонишь?

- Нет, - отрезаю я, будто благородно обезглавливаю - быстро и резко.

- Но почему, родная? Всё-таки она моя мать.

Чай слишком горьким получился в этот раз - или меня оккупировала горечь произнесённых Богданом слов? Его мать. Его живущая, ничего не знающая мать. Не представляющая потери. Не переживающая истеричных припадков из-за случившегося. Не остающаяся с ним подолгу в заложниках у белых стен.

- Господи, я знаю. Но не мучай ты меня этим, пожалуйста. Не могу я звонить ей.

- Да почему? Знаешь, мне иногда кажется, что вы с ней когда-нибудь
всё равно познакомитесь.

- Когда-нибудь - когда я буду готова к тому, что она возненавидит меня всем своим материнским сердцем. А сейчас я к этому не готова. Даже если ненависть будет проявляться по видеосвязи и в тысячи километрах от нас.

- Да чего ты там себе придумала, глупышка? Красноармейцами оккупирована, что ли?

- Прекрати. И вовсе нет. Я хочу с ней познакомиться. Хотела. Но не при таких обстоятельствах. Ты не понимаешь. Я боюсь.

- Милая, поверь, наша со Станиславом Юрьевичем притирка была гораздо тяжелее, чем будет у вас.

Волосы мои светло-русые редеют - если расчёсываюсь, то клочьями они остаётся на деревянной расчёске. Ногти становятся ломкими. Только думаю о том, как смотреть в глаза матери Богдан - пускай даже через камеру на телефоне или компьютере - ощущение безнадёжности, как
будто выводят меня из камеры смертников - чрез длинный коридор и угрюмые лица стен, прямиком на электрический стул.

Искристая ночь безутешна и безудержна. Богдан расправляет плечи. Увесистым кирпичом на плечах становится тяжесть, когда он пытается приподняться - правую ногу мы разрабатываем, но даже сидеть больше десяти минут Богдану слишком сложно.

- Она даже и мечтать не могла о том, что у меня появится такая девушка - всех моих бывших она называла одноразовыми.

- Всех? Ты мне рассказывал только про одни свои отношения. Объяснишь?

- Наверное, все остальные действительно были одноразовыми.

Льстит. Успокаивает. Целует руки. Всячески старается уверить, что в моё лице послужит причиной улыбки, а не проклятий.

- Давай ты сам позвонишь?

- Без тебя не хочу.

Я не жду снисхождения. Я не жду любви и даже банального одобрения. Я не горжусь тем, что повстречалась ему, и виню только себя в том, что невинная и лёгкая Одесса, сопровождаемая секундами бескрылого счастья и тепла, переплелась с потерей прежнего образа жизни - стала вросшей опухолью злокачественной, лавой, на которой танцуют босиком. Гранью. Канатом, по которому идти теперь Богдану не на двух ногах.

- Как ты себе представляешь нашу беседу? Я вообще прирожденный интроверт, в нужное русло разговор не выкручу.

- Мать сама выкрутит. Не бойся её, пожалуйста.

Щёки бледнеют, а пот по лбу стекает, будто мне возвращают мгновение нашей первой встречи - то самое знойное солнце, йод в воздухе, купюры мокро-солёные, взгляды: его - уверенный, нападающий, и мой
- робкий и прячущийся незаметно.

- Милая, извини, если это личный вопрос, я никогда не задавал его, но... Твои родители в разводе? - спрашивает Богдан, чуть мешкая. - Не отвечай, если не хочешь.

Почему вновь странное, но такое близкое глубинам моего сердца чувство - дежавю или хороший сон, позволяющий выплакаться от чрезмерной сентиментальности.

- Знаешь, мне почему-то вспомнилось, как ты впервые написал мне похожие слова.

- Какие?

- Где ты просишь не отвечать тебе, если я сплю. Может быть, если бы я тогда не ответила, то всё сложилось бы по-другому.

- Всё равно, как сложилось, если ты рядом со мной.

Богдану сложно подобрать слова. Видно. Но он пытается уложить меня себе на грудь - получается с первой попытки. Выносить отторжение не в моих силах.

- Мне очень жаль, любимая. Из-за чего?

- Я точно не могу сказать. Воспаление лёгких, или вообще туберкулёз. Меня в известность не ставили. Маме долго не могли поставить диагноз. Даже предполагали ВИЧ. Оказалось, всё банальнее. Первые недель семь туберкулёз ведь никак себя не проявляет, оттого и опасна болезнь
- что выявить на начальных стадиях сложно.

- Это тоже ты от преподавателя-медика узнала?

- Нет, сама прочитала. А папа много больниц менял - лишь бы маму вылечить. Всё спихивали на хронический кашель, на слабый иммунитет.

Наверное, просветы и приступы эмпатии настигают в те моменты, когда чужое отчаяние примериваешь на себе - зачастую как дешёвое, десятки раз поношенное платье в секонд-хенде.

- Я сейчас приду.

- Куда ты?

- Сейчас приду, - повторяю я, зная, как Богдан не любит, когда на вопрос «куда» отвечаю настолько неточно.

Руки автоматически берут пальто, но не надевают - тело слабо меня слушается. Мозг каким-то образом отдаёт приказы. Встать. Выйти из палаты. Освежиться. Настроиться. Пройтись. Может, даже выйти на улицу - наличие мокрого снега под ногами может заставить взбодриться. Но ноги вросли в плохо вымытую плитку - атрофированы пальцы, все двадцать. Не могу понять - то ли в этой части больницы опустело всё, то ли я сама опустела. За дверью лежит человек, посланный мне Богом - я точно знаю. На нём надет крест, подаренный мне бабушкой, - который я не снимала и никому не передавала добрый десяток лет сто процентов. Может, чуть больше.

Холодно становится. Накидываю пальто, вместе с тем раздраженно теребя телефон в руках.

Чем только пальто уже не пахло - намертво прилип запах сигарет (тех крепких, которые курил Богдан, и тех помягче, которые давал мне Костя пару раз), задержался и запах медикаментов, чёрствого белого хлеба и мягкого серого (он был только в том случае, если папа свободен и приезжал сюда). А карманы уже превратились в камеру хранения -
больничная маска, пару пакетиков сахара и упаковка от тёплых носков - купила несколько пар Богдану, и я всерьёз задумалась над тем, почему не продают носки порознь - бывают же случаи, верно? Бывают.

Проверено на себе.

Большой палец правой руки постукивает по экрану телефона - и кажется с такой дьявольской мощью, что ноготь вот-вот проломит экран. Сейчас надо будет сделать это.

Телефон разблокирован. Ищу в списке контактов Светлану Леонидовну

- его маму. Стереотипы внушают, что отношения у свекровью с невесткой и так в большинстве случаев приравнивают к желчи в лёгких, а
какими могут быть отношения с невесткой, которой послужила прямой и самой явной причиной для того, чтобы твой сын лишился ноги?

Позвонить. Позвонить. Звоню. Пытаюсь удержаться, чтобы не отменить вызов. Сбросить, как девушка без достоинства, смелости и внутреннего стержня. Гудки резко заканчиваются. Сердце стучит, разлетаясь на тысячи осколков - и только итог нашего с ней разговора покажет, возможно ли склеить эти осколки и заставить сердце работать вновь.

- Алло, - шепчет сонный голос.

Не сбрасываю, но надеюсь на то, что деньги на телефон прямо сейчас исчерпают свой лимит.

- Да, добрый вечер. Извините, ради Бога, что звоню вам так поздно, но... Очень надо с вами поговорить.

- А кто это? Мне ваш номер не знаком, - спрашивает женщина, да так по-доброму, что те осколки разломились ещё на несколько частей.

- Да, я знаю. Меня зовут Слава, я...

- Слава? - удивляется женщина, перебивая меня. - Ты Слава?

- Д-да, а что?

- Просто мне Богдан о тебе рассказывал. Недавно. По телефону. Я ведь правильно поняла?

- Да! Конечно. Вы всё правильно поняли. Ещё раз извините, что так поздно, но мне очень нужно с вами поговорить. И, если это возможно, не по телефону, а по видеосвязи. У вас сейчас есть такая возможность?

- Да, я смогу, конечно. Но такая срочность, что-то случилось? У вас с Богданом всё в порядке?

- Да, то есть... Не переживайте, всё в порядке. Богдан сейчас рядом со мной. Просто мы бы очень хотели поговорить сейчас с вами.

Голос у неё приятный - спокойный, разменянный, подходит для того, чтобы колыбельные песни записывать. Услышав его - сразу же захотелось пряник с молоком и закутаться в махровый плед.

- У меня на компьютере есть Скайп.

- Ой, хорошо, отлично. Скажите только ваше имя, и мы вас сейчас попробуем набрать.

- А Богдан должен знать. Он мне сам его и создавал.

- А, отлично. Тогда мы сейчас. Мы скоро. Спасибо вам, - благодарю я и сразу же сбрасываю, боясь, что сил не хватит на видеосвязь.

Нужно просто перевести дыхание. Успокоить сердце. Утихомирить хрипотцу в голосе - всё адское волнение.

Уверенности как в утопленнике, навесившего на себя ожерелье из огромных булыжников. Захожу обратно.

- Все дела уладила?

- Почему ты не сказал мне, что рассказал своей матери обо мне?

- Об этом нужно было рассказывать?

- Конечно! Я ведь даже не знала, с чего начать, как подойти. А она как услышала моё имя - так сразу же поняла, кто я.

- Так я ведь и сказал ей, что в Одессе остаюсь, потому что встретил семнадцатилетнюю девочку по имени Слава.

- Так, она сказала, что Skype ты ей создавал. Так что бери и ищи.

Отдаю телефон в тёплые руки. Богдан ничего не спрашивает, только что- то печатает, а я тем временем допиваю давно остывший чай - его бы к сердцу моему приложить, такой холодный и в меру сладкий.

Обязательно бы полегчало.

- Звонить?

- Звони.

Слышу гудки, отличающиеся от телефонных. Намного противнее. Намного боязней.

- Алло, - говорит Светлана Леонидовна. - Слава?

- Немного не то.

- Богдан? Сынок? Привет. Почему вы так поздно звоните? Что-то случилось?

Богдан шёпотом подзывает меня. Я медленно подхожу, сажусь рядом с ним. Камера уже включена - и у нас, и у неё.

- Здравствуйте.

- Привет, Слава. Какая ты красивая. Богдан тебя так и описывал.

Руками прикрываю лицо. Становится так неловко. И улыбка, не требуя разрешения, появляется на лице.

- Господи...

- Она стесняется, мам.

- Не надо стесняться! Правда ведь. Так почему вы звоните так поздно? Что случилось? И где вы находитесь?

- Светлана Леонидовна, - начинаю и беру телефон в свои руки, - не переживайте только. Всё хорошо.

- Господи, что случилось?

Освещение хромает. Приходится встать. Боюсь не сдержаться при Богдане, и не сдерживаюсь уже заранее. Слёзы подходят всё так же, не требуя одобрения. Поднимаю голову наверх, стараясь не выпустить их наружу.

- Господи, девочка, что случилось?

- Светлана Леонидовна, Богдан попал под трамвай, - наконец признаюсь я и снова выхожу из палаты.

- Что? Когда?

- Четырнадцатого декабря. Сейчас мы в больнице. Мы уже второй месяц в больнице. Почти. И... Господи, простите меня за всё, я не хотела этого. Богдан лишился ноги, - я задыхаюсь, проговаривая каждое слово, умываюсь собственными слезами, боюсь смотреть в экран телефона, присаживаюсь на корточки, вытираю рукавом пальто лицо.

- Боже, - всё, что она произносит. - Девочка моя, успокойся. Сейчас всё хорошо?

- Да, сейчас всё хорошо, если это можно так назвать. Богдан несколько недель лежал в реанимации, сейчас уже в палате. Я знаю, что я во всём виновата...

- Не наговаривай на себя, милая. Всё произойдёт, что суждено. Всё в руках Бога.

Странно слышать от матери моего любимого что-то о Боге. Почему-то казалось, если Богдан неверующий, то и вся семья такая.

- Как он себя чувствует?

- Хорошо. Правда. Пока что сложно сидеть, но с каждым днём всё лучше и потихоньку мы разрабатываем правую ногу. Богдан очень сильный.

- Я очень рада, что ты у него появилась.

Прямо сейчас стираются берега нашей отстранённости, нашей не единой крови.

- Я сейчас вернусь в палату.

- Скажи, ведь тебе не важно, что Богдан будет без...

- Нет! Нет, конечно же! Ни в коем случае. Я Бога молила, чтобы он выжил только.

Связь плохая, но даже сквозь пыльную стекляшку вижу, как она вытирает тыльной стороной ладони слезу. Затем ещё. И ещё.

Ночь стёрла границы моего страха. Вернувшись в палату, отдаю телефон Богдану. Пока они говорят, я засыпаю на его кровати, но перед полным отключением последний раз поправляю ему подушку.

Наши жизни действительно песок в руках Бога. И одну такую он сохранил. Сохранил и отдал в мои руки - чтобы я держала. И я не уроню.

Мы справимся. Пожалуйста, верь в нас. Несмотря ни на что.