Взрослый

Богдан лежал в больнице четыре месяца - и всё это время ни разу в голову не приходило желание сдаться. Я приходила уставшая с пар, но вместо сломленного человека видела тело, отточенное сталью.

Наблюдала, как он самостоятельно занимался - и не только своей верхней частью, он ещё и приседал на одной ноге, вцепившись ладони в давно привычную койку.

Сейчас он может многое - и даже отжиматься с грузом в виде меня - заядлого и огромного куска лени.

Сегодняшний вечер не сулит ничего сверхъестественного, но с другой стороны - каждый прожитый миг с ним вгоняет меня в беспамятство. Слёзы по прошлому давно закончились - ещё в больнице, когда вопрос стоял не «двумя ногами на кладбище», а «даже в случае ампутации шанс выживания катастрофически мал».

В холодильнике охлаждается вино - ничего другого мы больше не пьём. Даже пиво осталось в той пивнушке, на пляже тринадцатой станции Фонтана. А Саратов подарил нам вино и повсюду цветущую тополь.

Одессу люблю я по-своему. За новое рождение моих чувств. За морской воздух и понимающих, хоть и хитрющих людей. За отца своего, рождённого в Южной Пальмире, как и я сама. Даже за те случаи, которые вырезали душу скальпелем. И море, которое манит туристов и заманило Богдана. Я так люблю море и ненавижу туристов. Настолько ненавижу, что разгневанность эта томительная обернулась против меня
- я влюбилась в туриста сразу же. Напрочь. Как будто головой со всей силы о бетонную стену стукнулась.

Богдан сильнее, чем когда-либо и кто-либо - и, смотря на него, нельзя произнести «инвалид» или «человек с ограниченными возможностями». Каждый день он преодолевал боли и преграды, преодолевал винимую невозможность. Он старался ради меня и для нас. И руки обрастали волевыми мышцами. Правая нога ныла, но он заколачивал резкую и почти непроходимую ломоту подальше в гроб - продолжал заниматься. И теперь любой здоровый человек, с двумя целыми конечностями, не пожалеет его со словами «какой молодой».

Мать Богдана меня полюбила искренне - и я это чувствую. Недавно она подарила мне серёжки, взамен тем, которые я сдала в ломбард (и которые отчасти послужили причиной нашей главной трагедии).

Перед нашим последним уходом от родителей Богдана моей, очень надеюсь, что вскоре свекрови позвонил по видеосвязи отец - настолько они с ним сблизились, что разговаривала иногда несколько часов - обсуждали и пришлое (оказалось, Светлана Леонидовна тоже любит отдаться ностальгии в присутствии близких по духу людей), и наше с Богданом совместное будущее.

Я чувствую свою семью. Я плачу только от осознания того, что «хорошо» произошло. Я любуюсь Богданом, завидую самой себе, влюбляюсь в его красивость - всё те же рубцы на плечах и тонкие губы, неглубокие шрамы на подбородке. Красивость в его дурацких шутках, которые растворились во мне горячий воском. Красивость в родинке на левом локте и правом колене. Может, и на левом колене у него была родинка, но теперь, к сожалению, об этом не узнать.

Пальцы немного грязные - всё пытаюсь доделать цветочно-конфетную коробку - моя маленькая радость, которую приносит небольшой вклад в наш с Богданом семейный бюджет. Начали мы с малого: снимаем квартиру в Октябрьском районе на улице Чернышевского - а рядом и сквер, и большой парк имени Горького, и даже кофе недалёко. Надеюсь, получится её выкупить. Скоро начнём откладывать конкретно на жильё, но перед этим - протез. Богдан боится, что он не приживётся, плюс ещё и финансово не потянем. Но я сделаю максимум, чтобы вернуть ему частичный комфорт, потому он для меня сделал максимум и на несколько метров больше.

Папа помогает найти жильцов для сдачи моей квартиры в Одессе. Признаться, я даже не надеялась на то, что папа сможет отпустить меня сюда, в Саратов, с Богданом и маленьким чемоданом под рукой. Но он отпускал меня не в другой город, не за тысячу километров от себя, он отпускал меня во взрослую жизнь с будущем мужем. С обязательными условиями того, что я переведусь на заочное отделение и всё-таки закончу университет; и всегда буду придерживать диванчик в гостиной для него.

Одесский сериал закончился и перерос в полнометражный фильм наших отношений - разноцветных, а не тех, что окрасили мои будние ночи в красный цвет. Кроваво-красный. И бледно-серый - цвет обречённости и скорой кончины.

Слышу колёса, плавно подъезжающие ко мне сзади. И рулит колёсами человек, называющийся сейчас специализированным тренером в спортклубе «Сталь». И этот человек дома под заказ готовит и продаёт авторский торт, который с дуру назвал «Славным» - говоря, что буква «и» пропущена где-то в середине. И этот человек реализовал себя во всём - и в отношениях, и в работе, и в прибыли.

Богдан оставляет кресло и встаёт, опираясь на костыли - первый папин подарок, сделанный на двадцать третий день рождения любимого.

Кресло стало вторым подарком - уже по случаю выписки из больницы.

- Не помешаю рождению шедевра?

- Не помешаешь, я уже почти заканчиваю.

Богдан становится надо мной - всё ещё тот самый, с которым не страшно ночами по паркам гулять, и уже тот самый, что до кончиков пальцев правой ноги мой. Всецело.

Встаю рядом с ним. Дома жарко. Богдан в серых семейных трусах - неужели я настолько взрослая, что могу наблюдать за этим? Но, видимо, не настолько, чтобы уже не стесняться - иногда истлевшая робость возрождается во мне фениксом.

- Что ты скажешь своей будущей девушке, когда она увидит это? - спрашиваю я, показывая на часть его бедра.

- Скажу, чтобы уматывала подальше, потому что не могу забыть свою родную мордочку.

На ноге Богдана единственная цветная и последняя - он зарёкся об этом - татуировка - моё лицо, как на первой весенней фотографии. Богдан сфотографировал меня, когда я сортировала носки - левые на выброс.

И не знаю, почему именно эта фотография, но уместилась я на его ноге как будто по размеру - чуть выше колена, совсем ровненько, взгляд внимательный и улыбка истинная, без обманки.

- Скинула номер зачётки литературоведу?

- Да, сказал не беспокоиться, в ведомость поставит.

Оперевшись на костыли, Богдан прислоняется ко мне - как дети в шапках к запотевшим окнам маршруток. И рисуют узоры - а он вырисовывает на моём теле бесцельные картины - не ради результата, а ради самого процесса.

- Стой, слышишь? Бисквит где-то скулит.

- Скулит, конечно. Я же его в спальне запер.

- Что ты за человек такой?

- Да Бисквиту внимания уделяется больше, чем мне. Пусть отдохнёт.

- Он хочет отдыхать с семьёй, а не в одиночестве в комнате, где повсюду разбросаны твои носки и трусы.

- Трусы там не только мои.

- Разбросаны - только твои. Не спорь.

Напряжение плохое - лампочки тускнеют. Темнеет уже совсем поздно. В этом городе ясный свет, вид на Волгу - она такая же бескрайняя, как и Чёрное море.

- Выпусти Бисквита немедленно, а я пока на стол накрою.

***

К

вартира у нас уютная - без ремонта и недорогая. Небольшой холодильник на кухне. Светло-голубые стены, немного запачканные. Маленький квадратный столик. Одна спальная и одна гостиная - а нам большего сейчас не нужно.

Кладу макароны по тарелкам. Сама варила, даже без наблюдения Богдана - первых недели две в новой квартире он готовил самостоятельно, даже сам мыл посуду (а я перетирала и клала по местам, так удобнее). Но потихоньку я начала остепеняться и учиться готовить - и Богдан меня хвалит. Правда, думаю из глубоко-глубоко засевшей, царапающей кожу и идущей вразвалочку по венам вежливости.

Слишком поздний ужин, но иногда хочется бодрствовать, когда большинство соседей спят и стены помалкивают.

- Вот же попрошайка, - отрезает Богдан, но всё-таки кидает Бисквиту кусочек мяса - не может он проигнорировать опечаленный взгляд маленького тёмно-рыжего померанского шпица.

Вино охладилось достаточно. Разливаю полусладкое по бокалам. Себе

- совсем немного. Богдану больше.

- Надеюсь, тебе не настолько плохо, что ты хочешь запить своё горе.

- Как тебе не стыдно? - шепчу я, боясь прибавить хоть немного громкости в голосе - кажется, что всё наше интимное уползёт как
крупинки песка сквозь сухие пальцы.

- Мне? Очень стыдно, потому что у меня самая лучшая девушка на свете, которую недостоин ни один мужчина на свете, чего уж говорить про меня.

Удушающее объятие слёз просится наружу - как так? Ведь я выплакала своё сполна - когда меня насильно взяли, и когда Богдана ошибочно похоронили.

- Нет, не говори так.

- Родная, прости, если я скажу это - но я рад, что тебя когда-то... Блядь, ты понимаешь, я не могу даже произнести это вслух.

- Что? Почему?

- Если бы не комплексы на этой почве, ко мне бы ты никогда не подошла. Не ответила мне. Ничего бы не было. Чёрт, как же это эгоистично. Я рад, только потому, что сейчас ты со мной. Но лучше бы мне никогда не знать такой сильной любви.

Хрипотца прошлась по горлу скользкой змеёй - и застала в нём, пытаясь обмотать мне кости, задушить изнутри.

- Боже...

В который раз он говорит «чёрт», я - «боже».

- Я люблю тебя.

Наша морская сказка берет начало не на пляже и не на вокзале, где поезд из Саратова с самым лучшим мужчиной в мире отъезжает в Одессу. Сказка началась задолго до этого - в день, когда меня изнасиловали, в день, когда Богдан вернулся из армии, в день, когда умерла моя бабушка, в день, когда друг Богдана выбросился из окна. Мозаика складывалась на протяжении многих лет - всё это называлось уроками, но солнечный день двадцать третьего августа, когда море было благосклонно, а волны и испепеляющие лучи подталкивали нас друг к другу, - стал началом главного экзамена, оценка которого приравнивалась к счастью. И нам обоим поставили удовлетворительно.

Сажусь к нему на ногу - он меня держит. Обнимает. Бисквит лапками пытается взобраться к нам - и Богдан утяжеляет вес своими слезами.

Вопреки всем тем глупым стандартам, где парни не должны плакать и нуждаться в ласке - это бредни и это нечестно. Богдан камень.

Памятник. Скала. И то, что он борется с самим собой за возможность немного ослабеть при мне - главная моя награда.

Мужчины плачут. Мужчины нуждаются в ласке. Мужчины хотят тепла - в объятиях и взъерошенных, благодаря женским рукам, волосах, в своей голове, лежащей на твоих синих коленях.

- А я сегодня в ателье зашла, пока с Бисквитом гуляла. Все новые штаны отнесла.

Только видя меня, женщина уже знает - обрезка левой штанины, оставляем не больше двух сантиметров.

- Послезавтра заберём.

- Слава, - резко отвечает он, что даже заставляет меня немного пошатнуться

- Господи, напугал.

- Мне надо отойти. Отъехать, то есть, - улыбается Богдан, отчего-то по телу дикой волчьей стаей пробегает напряжение.

- Хорошо, а...

- Просто подожди меня.

Богдан выезжает из кухни, Бисквит бежит за ним и всё-таки добивается своего - Богдан кладёт его на руки. Любит Бисквит кататься на Богдане. Иногда мы просто возим его по квартире в пустом кресле.

В гордом одиночестве накалываю толстые макароны на вилку. Если с соусом, то очень терпимо. Но комплименты от Богдана действительно вымучены неистовой вежливостью и благовидностью, потому что мои макароны слипаются и выдают вкус пресности - воды или листков на деревьях.

Минута. Две. Пять. Десять.

- Богдан, - кричу с кухни.

Сначала молчание. Потом слышу стук костылей. Перекочевал на свою родную.

Верно за ним идёт Бисквит - никогда под ногу не кидается. Очень умный.

Богдан, - уже не в одних трусах, а одетый, - медленно подходит ко мне, просит встать (и настолько настойчиво, что можно сказать велит сделать это).

Делаю, как говорит. Бисквит прыгает то на меня, то на него.

Неожиданно, взявшись за край стола и спинку стула, Богдан опускается на пол - на тёплую синюю плитку, на которой старательно пытается ногой сделать таким образом круг, что усесться на неё.

Мне бы самой сейчас куда-то усесться, а лучше прилечь, ибо непонимание происходящего отзывается коликами в груди и под сердцем.

- Родная, - начинает Богдан, а Бисквит бегает вокруг нас и гавкает, будто бы понимая сполна, о чём идёт речь. - Наверное, я действительно недостоин даже сидеть сейчас вот здесь, перед тобой, и подбирать слова.

Зажимаю рукой рот, машинально искусывая указательный палец до покраснений.

Пальцы спускают курок. Диспуты внутри меня возгораются, но моментально превращаются в невесомый серый пепел. Голова очерчивает пустоту. Загоняю себя в угол бессмыслицы. Не понимаю, но усердно искусываю палец. Боюсь расплакаться (но слёзы невидимой нитью уже спускаются вниз, по изведанной тропинке, просто ощущения притупились вовсе).

- И, может... Чёрт, родная, будь моей женой, - говорит Богдан, доставая из правого кармана штанов небольшую синюю коробку, облитую бархатом.

С треском и грохотом пальцы вливаются в его широкие плечи. Смущение бьёт по вискам, будто в кухне поглощается не чистокровный инцест.

- Господи...

Присаживаюсь рядом с ним. Слова вылетают из меня небольшой стайкой птиц, улетающих на юг.

- Возьмёшь время подумать?

- Нет.

Сегодняшний вечер не сулил ничего необычного - но каждый прожитая минута с ним для меня почти воскрешение жизненных сил.

И сейчас, на кухне ремонта времён Хрущёва, мой парень сидит на полу

- на колене одной своей ноги - и протягивает мне кольцо. А я сажусь рядом с ним и прячу слёзы в его ладонях. Я понимаю, что деньги, откладываемые на протезы, сейчас лежат в коробке в виде кольца. Меня съедает тоска и упоение.

- Мы обязательно спасёмся от темноты, родная.

Темнота не уходит. Мы пережили её с достоинством. Теперь она сменяется просветом - долгим и светлым-светлым, как те самые ночи в городе раздвижных мостов.

- Я всё сделаю, лишь бы ты была рядом.

- Тогда Бисквита с утра выгуливаешь ты.

- И тогда ты согласишься?

- Тогда я соглашусь.

Жалости не существует. Трудности всегда остаются позади. И мы двигаемся - два колеса, две ноги и четыре лапки.

Мои слёзы находят утешение в его груди. И никогда любовь не уступит падениям.

Ночь темней всего перед рассветом. И у нас начинает светать.