Взрослый

На сегодняшний вечер хочу постараться стать максимально угодливой - мне это надо даже больше, чем ему.

Странно, ведь любовь измеряется временем - и три месяца совсем не большой срок, но каждая встреча, каждое слово, сказанное им в мой адрес, я воспринимаю как последнюю молитву на ночь - настолько серьёзно, что покрасневшие локти выдают страх потерять его. Потерять в любом виде - как мужчину, друга или просто человека (даже как папино спокойствие с нашим-то контингентом).

Говорят же, что первое впечатление обманчиво - и я согласна с этим. Сейчас я словно встречаюсь с нормальным человеком, а не тем придурком, которым он мне показался в первые (и мучительные) минуты нашего знакомства - хамоватым невежей и лоботрясом, с неосознанным жизненным слоганом «у себя на уме». Но... Боже, как же было приятно ошибиться и разочароваться в преждевременных выводах касательно него.

Думаю, ни один другой мужчина не мог бы мне показать ценность отношений - тех, где уважение друг друга стоит на одной ступени с возможностью дышать; где поддержка - становится одним из основных смыслов; где другой человек просто заставляет тебя радоваться и стремиться осчастливить тебя чем угодно.

Вот, случайно нашла в тумбочке милейший блокнот, хоть и старый. Кажется, лет в пятнадцать я записывала в него переводы стихов, переписывала слова песен и что-то ужасно рисовала. Пока на новой странице выписывала наши имена (в пределах примера, где ответом служит корявое сердце), поняла, что красивее мой почерк не стал - зато жизнь преобразилась.

Сегодня подумала о чёткой закономерности - каждый раз, когда предстоит желанная встреча с Богданом, время как будто наделяется человеческими качествами (и не самыми лучшими) - оно черствеет, грубеет и опаздывает. Настолько опаздывает, что ждать уже становится невозможно. Вот ведь ничего святого в этих законах подлости.

Ни утром, ни даже к полудню я не звонила Богдану - пускай выспится, он так устаёт, что мне становится беспредельно стыдно - за моё причастие к тому, что он вынужден постоянно пахать, пахать и пахать.

Богдан интересует меня во многих планах - и в первую очередь как человек, который способен пожертвовать собой, своим образом жизни. Ведь я вовсе не то звено, которое могло каким-то образом входить в его планы - лёгкий отдых сменился постоянными пытками. Сначала работал грузчиком, от чего я каждый день себя корила после того, как узнала. Надо было где-то находить деньги - каждый день. И только из- за меня. А я... А я ничем не жертвовала - просто наслаждалась, влюблялась и иногда закатывала истерики, не понимая, в каких тяжелённых условиях ему сейчас приходится жить. Но он всё равно держится так, словно хоть доля слабости - его личное, придуманное грехопадение.

Всё быстрее во мне увеличивалось чувство принадлежности к нему - как будто корни деревьев прорастали. Вот не могу ничего с собой сделать, неизлечимо это и до беспредела глупо - пару месяцев назад мысленно осуждать ровесниц за отношения с противоположным полом, а сейчас так бессовестно влюбиться и забыть о страхах и принципах, которые парили надо мной вместе с воздухом.

Второй час уже маюсь, не могу занять себя чем-то. Делаю всё в хаотичном порядке - лежу на диване, раскладываю в холодильнике продукты, за которыми ранним утром сходила на рынок.

Одиночество чувствуется намного острее, когда ждёшь кого-то так сильно.

Я прошу всех: вселенную, Бога, космос - пожалуйста, поскорее бы он напомнил о себе, потому что в груди неприятно колет, будто через солнечное сплетение проходит целая орда муравьёв неестественно
больших размеров - и налегке, и с тяжёлым для себя грузом - но они есть. Точно-точно. И несут они в себе какое-то нехорошее предчувствие
- что-то на подсознательном уровне. Не хочу думать о плохом, но вынуждена. Не хочу терять его. Не хочу признавать, что душой уже полностью принадлежу ему, но лгать самой - первостепенное лицемерие.

Ставлю закипать чайник. Готовлю заварку. Достаю банку с сушёной мятой. И все эти действия позволяют мне как-то сдержаться - я стала такой сентиментальной, особенно в моментах, когда это не особо уместно. Например, сейчас. Завариваю чай, а слёзы уже на высоком старте - только флажком махни. И не знаю, почему. Ведь... Хорошо всё? Не считая того, что я начинаю корить себя за непрекращающиеся муки Богдана - зарабатывать деньги, терпеть непрерывную боль, даже колоть обезболивающие. Господи, я прошу тебя, пусть у нас всё будет хорошо! Очень-очень хорошо!

Наверное, космосу и Богу не нравится пустая трата времени и нервов - телефон, стоявший в моей комнате на зарядке, зазвонил. Обычно, если Богдан рядом, я ставлю мобильный на беззвучный режим, а когда мы порознь - наоборот.

- Да, - сразу же ответила я, как забежала в комнату.

Прошло то время, когда я снимала трубку не сразу - из-за неуверенности, стеснения и боязни показаться глупой девочкой, у которой одна цель в жизни - дождаться его звонка.

- Доброе утро, родная.

- Утро? Да в школе уже обедают в это время.

- А в детском саду спят. Как ты? У тебя всё в порядке? Папу проводила?

- Да, мы долго сидели с ним перед отъездом. Он на машине поехал и уже в Киеве. Попросил передать тебе кое-что.

- Серьёзно? И что это?

- Потребовал, чтобы ты побыстрее ко мне приехал, а то я очень-очень- очень скучаю.

За язык меня тянет то же нематериальное существо, что и систематически заставляет краснеть почти все конечности тела - любит выставить меня влюблённой дурочкой.

- Прямо-таки потребовал?

- Да, прямо-таки потребовал.

- Чёрт, - прохрипел он - голос совсем осип как будто, надеюсь только, не заболел.

- Что?

- Такая смешная ты.

- И нелепая, - добавила я.

- Дурочка.

- Да, я знаю... Нелепая дурочка.

- Перестань. Я приеду и дам по шее за такие слова.

- Главное, что приедешь.

Последующим молчанием Богдан будто обнажает всю моё растерянность перед ним - одна пауза и миллион оттенков смущения.

- Так, мне приезжать?

- Если... ты хочешь, конечно.

- А ты сомневаешься?

- Я просто надеюсь, что хочешь, как-то так.

- Тогда сорок пять секунд - и я собран.

- Опять твой армейский юмор. Сорок пять секунд до построения.

- Нет, просто я тоже очень скучаю.

Я нервно наматывала круги по квартире, пока разговаривала с ним - причём в таком быстром темпе, что мизинцем правой ноги ударилась о столешницу. Хорошо, что носки шерстяные - удар показался не таким сильным. Думаю, дело не только в носках... Я улыбаюсь, как невменяемая истеричка. Увидь он меня такой - до свидания, поезд

«Одесса - Саратов», плацкартный вагон и раздражительный проводник, который за двадцатку разрешит курить в тамбуре до конца пути.

- Милая?

- Сорок пять секунд пошли.

- Я понял.

Нутро вылизало наружу - я мельтешила, нахаживала, выходила на балкон в лёгкой футболке, замерзала и заходила обратно. Всё повторялось адскими кругами, пока трепетное ожидание не вымотало меня окончательно - заснула на диване с включённым телевизором. Но только проснулась, как настроение улучшилось в сто раз - разбудил дверной звонок.

И на пороге стоял Богдан - замёрзший и в папиной куртке, что ещё больше завлекало меня - прокладывалось странное чувство
внутреннего родства, которое испытывало не только мою душу, но и тело тоже.

Старая выдержка давно испарилась, и я обняла его сразу же, не дожидаясь, пока он разденется. Оголённые руки моментально замёрзли из-за холодной ткани, но отстранение от него выходило за пределы возможного.

- Как добрался?

- В твоих объятиях приятнее, чем в переполненной маршрутке. Разве тебе не нужно на пары?

- Я и не претендую на красный диплом.

Квартира словно ожила. Обычно так было систематически, когда бабушка была жива (или если папа приезжал). А сейчас и Богдан заставляет стены бодрствовать и дышать иначе, будто они к нему благосклонны.

- Совсем стемнело, пока ты ехал.

- Прости, не ближний свет.

- Да я к тому, что, может... останешься?

Иногда взгляда достаточно для того, чтобы ответ понять без слов - и безусловно я уверена, Богдан сегодня больше не будет мёрзнуть на остановке.

- Ты не голоден? Я кое-что приготовила.

- И что же? Голодный, как пёс цепной, - ответил он, прислонившись к дверному косяку на кухне.

- Только на многое не рассчитывай. Это просто лаваш с отварной курицей сыром и помидорами.

- Я съем всё что угодно из твоих рук.

- Комплимента можно не ждать, да?

- Да всё моё существование здесь один сплошной комплимент тебе.

Вот она романтика старых высоток, построенных где-то в послевоенное время, - обычные посиделки на кухне и день, плавно переходящий в ночь.

- Помню, как бабушка рассказывала, что мама с папой когда-то точно так же сидели на кухне и кушали знаешь что? - спросила я, чуть пряча взгляд.

- Лаваши?

- Нет, лук жаренный с хлебом. Просто нажаривали сковородку лука и накладывали его на хлеб. После бабушкиных рассказов я стала очень любить жаренный лук.

- Может, я приготовлю, если хочешь?

- Нет, мне только жаренного лука не хватало для полного счастья.

- Так многие делали в советское время. Мои родители тоже. Ещё арбузы с хлебом ели.

- Да мой папа и сейчас так арбузы ест.

Освещение хромало - но если свет отключат, я не расстроюсь, как в любой другой зимний вечер.

Мы сидели долго. Богдан курил сигареты, а я нарезала хлеб и намазывала на него малиновое варенье - да так щедро, что куски малины буквально вываливались на тарелку.

Оказывается, в сладком у папы с Богданом вкусы совпадают.

И это ещё больше пробуждало во мне чувство невозможной близости, неукротимое чувство, подобное дикому звеню.

С тарелкой сладких бутербродов и двумя кружками чая мы перебазировались в гостиную - переключая каналы, случайно наткнулась на «Титаник».

- Жаль, уже где-то час идёт.

- Видимо, Бог всё-таки есть.

- Ты «Титаник» не любишь?

- Да я его даже смотреть брезговал.

- Ты не смотрел?! Выйди немедленно отсюда!

Богдан удивлённо улыбнулся, как будто не поверил в реальность моего приказа.

- Ладно. Оставайся. Но фильм придётся посмотреть.

- А как же компромисс?

- Моргать можешь почаще.

Чем меньше оставалось до конца фильма, тем охотнее я осознавала, что больше ничего не нужно - только здоровый отец.

Лайнер уже потихоньку опускался на дно, и до одной из главных и серьёзнейших погибель моего детского сердца оставалось совсем не долго.

- Совсем не плачешь? Или притворяешься? В уголках глаз не скопились слёзки?

- Плакал бы, если бы тебя здесь не было.

- Понятно-понятно, ты скала.

- Скорее, айсберг.

- Очень смешно. Кстати, - ненароком начала я, пока свидетелем нежелательных сцен были киношные возлюбленные, - я тебе купила...

- Что? - Богдан перебил меня, даже не дослушав.

- Ампулы, - менее уверено сказала я.

- Ампулы?

- Да, олфен в ампулах и шприцы.

Почему-то он переменился в лице, и сейчас образовалась довольна сердитая пауза - настолько, что мне прямо под кожу въелся безумный страх.

- Не надо было этого делать, Слава. Я же не калека и нахлебник.

- Разве я сказала, что ты кто-то из этих двоих? Я просто хотела...

- Блядь, - выругался он и я поняла, что пауза меня не так сильно пугала, как его недовольный тон. - Не надо всего этого. Я чувствую себя по-скотски.

- Да почему?..

- Да потому что ты девочка-первокурсница, а я взрослый амбал, которому ты сейчас покупаешь лекарства.

О фильме уже не шло никакой речи - драма переросла в реальную. Не скрывая кипящих эмоций, Богдан встал и пошёл к входной двери. Я побежала за ним, как пяточка за носочком.

- Господи, почему ты так со мной поступаешь? Я ведь ничего плохого не хотела сделать.

- Я знаю, милая. Просто я не могу вынести подобной хрени.

- Ты сейчас ведёшь себя глупо, Богдан.

- Да не глупо веду я себя, я сам по себе такой - тупой. Но каким бы тупым я ни был, я не хочу отягощать тебя своим присутствием - в любом плане.

Тяжело сглотнув, подошла к нему.

- Почему ты уходишь? Ты так сильно обиделся?

- Чёрт, да я ради твоего взгляда умереть готов, как мне на тебя обижаться? Но я не могу так.

Сухо и быстро Богдан поцеловал меня в щёку и, взяв куртку в руки, вышел за дверь квартиры.

Понадобилось какое-то время, чтобы переварить всё это, вытереть две партии слёзы - смешавшиеся от фильма и только что случившейся ситуации.

Ведь я хотела как лучше. Несмело иду в гостиную. Хочу выключить телевизор, но страх одиночества не даёт этого сделать - пусть гудит, лишь бы только не слышать тишину, оставшуюся после его прихода.

Одно только желание - выбежать в тонкой майке и джинсах, побежать за ним, остановить и уговаривать его благодушие остаться со мной. Но это лишь ради меня.

Может, ему лучше побыть одному? Хотя я так упорно не понимаю или не хочу видеть очевидного. Я только купила ему лекарства. Так ведь поступила бы любая любящая девушка, поголовно. Не только я.

Почему он так?

Оставив бутерброды, недопитый чай и включённый телевизор в покое, легла и уткнулась лицом в диван.

С его уходом даже погода ухудшилась - гневный ветер пробивался ко мне даже через окна, открытые на проветривание.

Беру телефон и боязливо пишу сообщение:

«Извини меня, любимый. Я не хотела поставить тебя в неудобное положение. Как приедешь домой, напиши мне, пожалуйста».

Ответа никакого не пришло. Я свела всё на потребность побыть ему в себе.

Хороший вечер закончился.

И рёв ветра не прекращал напоминать об этом.