Взрослый

Я долго не могла поверить, что жизнь может поменяться в лучшую сторону - меня терзало множество чертей каждый день. И только сейчас я уверенно могу сказать, что полностью успокаиваюсь после смерти бабушки. Даже папа спокоен - ему нравится, что холодными и тёмными вечерами Богдан всегда рядом, а я вместе с ним в безопасности.

Всё моё свободное время завязано на нём. Каждый раз заезжаю в автосервис, если его смена. Богдан даже удосужился намостить уголок специально для меня - небольшой столик в дальнем правом углу, за которым я усердно готовилась к лекциям по искусству риторики (правда намного старательнее я слушала истории о том, как всякие «педальные лохи», забывая включить поворотники или не видя полос на дороге, цепляют «бомбил»). Богдан объяснял, что иногда таксисты специально ставят машины таким образом, чтобы была возможность легонько их задеть (легонько настолько, чтобы заплатить по счетам).

Бывало он даже просил меня что-то подать. Правда, было это единожды. С первого раза найти балонник не получалось - и мы играли в «горячо или холодно» до тех пор, пока моя рука не наткнулась на ржавую штуковину в форме креста.

Мы медленно-медленно направлялись от остановки к подъезду моего дома. Фонари горят через одного. Но даже тусклый свет не спасает - вокруг сплошной мрак, словно в полной темноте тебе насильно закрывают веки, и от насильственного действия эффект темноты усиливается.

Только страшно совсем не было, хоть и я едва видела Богдана - но он шёл рядом и его рука крепко-крепко сжимала мою.

Сворованная у отца куртка была ему по размеру - сидела почти идеально, словно папа подбирал её когда-то, не упуская возможности того, что моему любимому нечего будет носить . Я бы набрала у папы ещё тёплых вещей, но Богдан постоянно отказывается брать у меня что- то - и эта куртка не исключение. Пришлось пережить скандал.

Рассказать о том, что из-за холода зимой уровень смертности выше, чем летом. И ко всему прочему перечислить симптоматику обморожения или гипотермии. И так он шёл в куртке моего отца и натянутом на голое тело свитере - немного потрёпанном, чёрном в тёмно-синюю полоску - который был любезно одолжен у соседа по квартире (Никита был худее Богдана килограмм на десять, но всё равно свитер быстро растянулся). Хорошо, хоть не порвался.

Шли мы молча - и каждый по дороге из своих мыслей. Сегодня, доставая бутылку воды из рюкзака Богдана, в кармашке увидела шприцы. Неиспользованные. Две штуки. Моментально стало не по себе.

С каждым шагом зловещее чувство внутри меня нарастало. Слишком боялась узнать о таких вещах, как наркотики... Тем более в уколах.

Мы остановились у единственного в окрестности работающего фонаря
- среди разбитого - наверное,в последствие дикой соседкой ссоры или чьей-то пьяной выходки - стекла от бутылок.

- Богдан, - неуверенно сказал я, поворачиваясь к нему лицом.

- Да?

- Слушай, а... Откуда ты столько всего знаешь о машинах? Всё это? - я повела себя как дурочка в чистом виде, не осмеливаясь спросить то, что действительно хотела.

- Половину сознательной жизни с батей в гараже провёл. Слушал о тормозной системе, коробке передач и перегреве двигателя.

Практиковался. Потихоньку начал самостоятельно менять подшипники, летнюю резину на зимнюю, пока батя с соседом по пять капель пропускали. Тебе правда интересно?

- Да, конечно. Но... Я ещё хотела спросить... - я всё заминалась и запиналась, не решаясь.

- Что? Спрашивай, любимая.

- Я у тебя в рюкзаке увидела шприцы... - если бы говорить можно было молча - это явно мой случай. - Для чего они тебе?

Богдан напрягся - видно было по тому, как он сиюминутно выровнял осанку - и дотянуться до него стало ещё сложнее. Кажется, сто девяносто три сантиметра против моих ста шестидесяти четырёх - победа всухую.

- Это от болей в суставах. Мне препараты такого типа в армии кололи после двухнедельных учений в Подмосковье.

Во мне бушевал симбиоз вынужденного облегчения и тревожного беспокойства - ведь ничего хорошего нет, когда боль в суставах приходится снимать уколами.

- Уже успела надумать себе, что я на тяжёлых наркотиках сижу? - усмехнулся Богдан.

- Нет, что ты! - соврала я.

Хорошо, что сейчас настолько темно - и без особых усилий не увидеть ему моих в очередной раз покрасневших щёк - скоро они сгорят.

- А как это? Учения? - я перевела тему.

- Когда куча бритых парней бегает, прыгает и ползает на жаре с автоматами в руках. Как-то так.

- А что ты колешь? Какой препарат? - поток моих вопросов увеличивался, как волны на море суровой ночью.

- Олфен.

- И как часто тебе приходиться колоть его?

- Почти каждое утро. Сегодня как раз ампулы закончились. Непередаваемые чувства, когда видишь, что любимый человек страдает - и хочется сделать всё, лишь бы боль эту перетерпеть вместе, разделить пополам.

Нечто подобное у меня происходило с бабушкой. Только что-то прихватит у неё - и я выбегаю чуть ли не в тапочках в аптеку, боясь, что повышенное давление в миг может обернуться летальным исходом.

- Так давай зайдём в аптеку. Не хочешь?

- Нет. Дорогая хуйня, хоть и помогает. Только, милая, это совсем не важно, ладно?

- Ладно. А ты не матерись тогда, хорошо?

- Если вежливо попросишь.

Богдан чуть согнулся, еле притрагиваясь корявыми пальцами к моим замёрзшим ладоням - так легко и нежно - словно видя во мне редкий и хрупкий артефакт. Сожмёшь чуть сильнее - и нет его. Только в виде осколков, склеенных воедино последней надеждой.

Выпрямившись на полную мощь, - не скажу, что это сильно помогло, - потянулась к нему. Такой свод правил у нас. Хочешь целоваться - выпрямляйся и сгибайся - у каждого своя обязанность, бессменная функция, выполнение которой происходит на «ура», ведь его пересохшие губы по итогу соприкасаются с моими потрескавшимися.

Мне нравилось его целовать. Случайно, но в сердцах целенаправленно, перенимать запах сигарет с его губ - намного приятнее и занимательнее, чем травиться табаком напрямую.

- Настолько вежливо?

- Немного не хватило. Попробуй ещё раз.

Я наслаждалась каждой проведённой с ним минутой - даже когда он весь в работе, а я параллельно в учёбе. Когда мы оба в ссоре и недопонимании. И когда мы оба во дворе, а вокруг - молчание подъездов и шёпот рядом проезжавших машин.

Каждый раз словно первый - и та начальная, сразу же появившаяся неловкость не исчезала - напротив - разрасталась во мне ещё больше, будто сорняки на клумбе. Смешно. Смешно и грустно. В шестнадцать лет меня изнасиловали. А в восемнадцать - стесняюсь целовать любимого человека.

- Достаточно?

- Нет, конечно. Мне всегда будет мало. Ты знаешь об этом. Но ладно. Согласен.

- Ты же сегодня пил пиво, - вдруг начала я.

- Да, пил. И что?

- А то. Мало того, что ты пьёшь на работе, так ещё и смешиваешь алкоголем с обездоливающем, Богдан. Тем более с таким серьёзным, которое вводишь в уколах.

- Да пиво ведь не алкоголь даже, родная. Это всё равно что лимонад.

- Какой лимонад? Ты себя вообще слышишь?

Я разозлилась. Полная безответственность по этому вопросу - аналог Богдану.

- Нельзя так делать. Это противопоказано, понимаешь?

- Ладно-ладно, я понял. Больше не буду так делать.

- Обещаешь больше не пить? Это же всё очень серьёзно.

- Родная, я ведь не алкоголик. Может, у меня и плохая наследственность по этой части, но я ещё могу держать себя в руках.

- Алкоголизм не передаётся по наследству - только предрасположенность к нему.

- Откуда ты вообще столько всего об этом знаешь? Я думал, ты у нас юрист, а не медик.

- Да, просто иногда посещаю факультатив по проблематике медицинского поля в стране, вместо своих пар, а преподаватель больше
любит разбирать сами болезни, чем то, что о них пишут в СМИ. Поэтому слушайся меня и болеть не будешь, хорошо?

- И ты будешь целовать меня почаще?

- Если у меня не сломается шея.

Только сейчас я поняла, что сильно замёрзла - руки почти онемели, пальцев на ноге не чувствую. Богдан провёл меня ровно до подъезда - встал рядышком, поджидая, когда же я зайду и надоедливый, вечно причитающий голос замолкнет до следующей встречи.

- Не поднимешься, что ли? - расстроено спросила я - каждое расставание подобно временной смерти - а хочется находиться рядом с ним сутки напролёт.

- Поеду домой. На работу рано вставать.

- Может, хоть покушаешь? Папа с утра приготовил окрошку.

- Окрошку? - удивился Богдан.

- Да, он любит готовить холодный суп зимой. Правда, с курицей без кожуры - чтобы мне не стало плохо. С молочной сывороткой вместо кваса. И порезано всё такими огромными кусками... Больше похоже на какие-то помои, если честно. Но папа всё равно называет себя гурманом и продолжает вносить в традиционную кулинарию новый стиль.

Богдан засмеялся. Папа уже никоим образом не пытался вклиниться в наши отношения - он с особой радостью жал ему руку и приглашал на ужин (очень поздний ужин).

- Правильно. Лучше покушай дома нормальной еды. Напиши мне, когда приедешь, хорошо?

- Конечно. А ты мне, когда будешь в постельке. Желательно, с подробным отчётом в виде фотографий.

- Ещё чего?

- Сказать?

- Вот не стоит. Только не сейчас.

Богдан тщательно проследил, как я зашла в подъезд - думаю, несколько минут он ещё стоял и спокойно курил возле моего дома.

Медленно левой рукой достаю кошелёк из сумки - пересчитываю помятые бумажки. Мне очень хотелось помочь Богдану материально - его состояние убивает меня. Точно так же, как и то, что сутки через двое он выматывается на работе. Успевает побыть со мной. Проводить меня домой. Потратить ещё часа полтора на дорогу домой. Меня убивает видение этих ужасных обстоятельств без любого оружия - без таблеток, ножа, удавки.

У папы просить денег совсем не хотелось. Конечно, он не откажет мне в любом случае, но из-за нередких утренних монологов о возможной инфляции и плохой клиентуры совесть дубовых размеров моментально вырастает во мне - без ежедневных поливов и удобрений.

Постояв ещё немного, быстро начинаю подниматься вверх по лестницы. Открываю ключом квартиру. Папа с кем-то говорит по телефону в гостиной, но отрывается, только я хлопаю дверью.

- Уже пришла, милая?

- Да, пап.

- Богдан тебя проводил?

- Да, конечно. Пап, я забыла купить себе сок. Поэтому сейчас схожу в магазин и вернусь, - говорила я, пока вбегала в свою комнату, чтобы взять из ящика паспорт.

- Да, хорошо. Только давай быстрее.

Покидаю квартиру. В спешке спускаюсь вниз. Выхожу из подъезда на улицу. Богдана нет. Вообще никого нет. Только я и тот же неизменно тусклый свет фонаря - мой личный софит на сегодня.

Снимаю с себя серёжки и кидаю их в карман сумки.

Иду через небольшой, уже закрытый рынок, пока не дохожу ломбарда. Ещё открыт.

Захожу внутрь. Никогда не заходила в такие места.

- Здравствуйте.

По ту сторону от меня сидел мужчину - думаю, ровесник моего покойного дедушки. В тёплом бордовом свитере и очках квадратных очках с толстой оправой он читал газету. Наверное, свет лампы был связан какими-то родственными связями с фонарём у моего дома - почти ничего не видно.

- Добрый вечер.

- Можно вам сдать серёжки?

- Какие? - спросил мужчина, отставив газету в сторону на прозрачной витрине. - На хранение или в залог?

- Эм, в залог, наверное. Мне просто нужны деньги, - объяснила я, после чего отдала серёжки ему в руки.

Возле него была лупа и весы - примерно такие предметы представляешь ребёнком, когда речь заходит о детективах.

- Пятьсот восемьдесят пятой пробы. Со вставками из белого золота. Сейчас взвесим, - он говорил скорее с собой, как иногда бывает с моим папой - внимательнее, чем ты сам, тебя никто не выслушает.

Напряжение окутало меня вместе с холодком.

- Выкупать планируете? - спросил он и написал сумму на бумажке.

- Эм, вряд ли.

- Хорошо. Надо будет оформить залоговый билет. И я выпишу вам квитанцию.

- Скажите, а это долго?

- Нет. Давайте паспорт.

Дедушка с приятным голосом, от которого так клонило в сон, начал что- то записывать на небольшой листочек - я же нервно крутила крестик на своей шее.

Всё прошло не так страшно. Вместе с паспортом мне отдали залоговый билет, деньги и саму квитанцию - в ней был записан адрес ломбарда, мои данные, сегодняшняя дата и сумма оценки моих серёжек.

- Большое спасибо. До свидания.

- До свидания.

И только теперь я пошла в магазин - перед этим спланировано зайдя в аптеку.

- У вас есть ампулы олфена?

- Да. У упаковке по пять ампул.

- Давайте тогда две упаковки, пожалуйста. И к ним десять шприцов.

- Есть на два миллилитра, есть на пять.

- Давайте на два.

И теперь дела были выполнены. Наконец папа дождался меня. Поспрашивал о занятиях (и университетских, и наших с Богданом).

- Почему не зашёл? Не пригласила?

- Пригласила. Но ему завтра на работу. Он домой поехал.

- Да, работа - дело хорошее. А ты хоть кушать будешь?

- Нет, пап, извини. Что-то не хочется. Я устала. Пойду к себе.

- Ну-ну.

Бессильно я села на кровать. Я не знаю, как Богдан воспримет мои действия - но мне так хотелось сделать хоть что-то хорошее, быть рядом морально, стать поддержкой, опорой, нужной составляющей в его жизни, последней деталью пазла.

Деньги прячу в Триумфальную арку. Ампулы и шприцы оставляю в сумке. Беру телефон. Он только едет в маршрутке. Может, уже подъезжает к Куликовому полю? Или даже проезжает магазин свадебных платьев на Преображенской.

«Едешь?»

Ответ приходит почти сразу же.

«Еду. А ты?»

«Я дома».

«Тогда, рядовая гвардии
моего сердца, к выполнению мероприятий по общению с кроваткой приступить».

«Нет, я дождусь тебя».

И голос сменился буквами, которые несли в себе его грубоватый бас.