Взрослый

Усердно и отчаянно я пыталась что-то ответить ему, но немота выедала меня изнутри. Немота и не более. Голос, его голос сумел согреть меня лучше любого махрового пледа, положенного на колени.

- Слава?..

- Да... Да, конечно.

Помимо всего того проявлялась ещё и неловкость по отношению к Косте, сидящему рядом, - но он, в свою очередь, демонстративно показывал, что пытается не вслушиваться в мои никудышные реплики.

- Так тупо всё это.

Слух пытался отличить голос в трубке от инструментальной версии «We are young» в исполнении тех самых уличных музыкантов, которые всё
больше и больше разогревали толпу и получали бумажное спасибо в чёрную шляпу-котелок, точь-в-точь как у тех ребят из «Заводного апельсина». Как-то довелось абсолютно случайно посмотреть этот фильм вместе с бабушкой...

Различать получалось скверно, и ситуацию усугубляла плохая связь и вполне естественный для ноября сильный и пыльный ветер.

- Что именно?

- Я даже поздравить тебя не могу.

- Можешь поздравить.

Весь наш телефонный разговор сопровождался неловким молчанием и затянувшимися паузами, и всё походило на дешёвую пьесу, актёры которой плохо подготовились к спектаклю и напрочь забыли весь текст - словно все реплики разлетелись белой птицей по небу. А целое небо для одной птицы - немыслимо много.

- Я имел в виду лично.

Паузы в его речи чётко давали понять, что всё это самообладание наигранное. Казалось, что крепкие слова уже готовы слететь с его языка
- на высоком старте.

Моё молчание длилось мучительно долго - для меня точно. И я не знала, что ответить. Я ведь всё закончила. Сама. Без дула пистолета, представленного к горлу. Первым делом - рассказав ему всю правду. А вторым - прогнав тогда, на остановке. Но я верю, что так и надо было. И я уверена, что каждый раз, смотря на меня, он думал о том, что меня трогали чужие руки - и всё это закончилось тем, за что обычно можно получить срок. Тюремный срок.

- Я тебя плохо слышу, - я то ли соврала, то ли сказала правду, но лишь для того, чтобы побыстрее покончить с этим надуманным благородством.

- Может, мы увидимся?

Да. Единственное, что мне надо, - увидеть тебя. Целовать твои руки и ими же вытирать слёзы, постоянно скатывающиеся по моим щекам.

Мне хотелось отказаться. Сжать священный трепет в кулак. И больше никогда не появляться в жизни любимого мужчины. Но я слаба не только физически, но и волей.

- Да, но... Я не могу сейчас. Я с отцом.

- Я понимаю. Тогда, может, завтра?

Завтра... Завтра. Хотелось бы сейчас, сегодняшней ночью. И хотелось бы намного больше, и в особенности - чтобы ты солгал мне о том, что помнишь всё мною сказанное, или... хотя бы не услышал в тех словах правды. Не нашёл её. Укрылся под землёй, как крот.

- Да, давай завтра.

Я не понимала, что во мне соглашается - моральная востребованность или лицемерие? Ведь я сама всё закончила - прогнала его и ушла сама, но продолжала надеяться на то, что связь не оборвётся навсегда - это ли не высшее лицемерие из всех возможных? Говорить ему правду, но лгать самой себе, в мыслях моля хотя бы о слове, ещё одном слове в мой адрес (пусть даже последнем), о написанном сообщении - и совсем не случайном, - о звонке на автомате. О чём угодно, чтобы понять, что всё, что происходило до мерзкой правды - значило намного больше.

- Во сколько? - мне пришлось нарушить затянувшуюся паузу - корона, сотканная из гордости и высокомудрие, не упала.

Господи, о чём я думаю? Вся моя порядочность была сожжена моими изречениями в присутствии него. А после развеяна на ветру с маленького холмика на восьмой станции у моря.

- Когда тебе удобно? - спрашиваю я.

- После твоих пар.

Как обычно он позволяет своему удобству перейти на второй план. И от все последующие слова обжигали мне гортань.

- А во сколько у тебя работа заканчивается?

- Не могу сказать. Как придётся.

- Я могу приехать к тебе?

И это я отчётливо называла разрывом, концом отношений и предложения - никаких надежд, продолжений и запятых под злосчастной точкой.

- Если тебе будет удобно.

- Да, мне будет удобно, - я абсолютно не слышала себя, но казалось, что тон мой слишком угодлив. - Тогда до завтра.

- Стой, адрес.

- Адрес? Я ведь знаю. На проспекте Маршала Жукова, да?

- Нет, я перебазировался в другое место.

- В другое? Куда? - меня сразу охватил жар, сильный-сильный жар - даже невзирая на то, что пальто застёгнуто на все пуговицы и пару минут назад меня жутко морозило.

Почему-то стало обидно. Почему? Из-за того, что жизнь его течёт как вода в ручейке - не медленно, не быстро, но неотрывно, безостановочно.

- То СТО, - объяснил он.

Что-то осталось неизбежным - я ведь так и думала, что он пойдёт в тот автосервис. Душа у него к этому лежит как-то. Ведь не только у деятелей культуры есть душа, которая просится играть на гитаре или писать картины. К тяжёлой и пыльной работе тоже можно тянуться. Она тоже имеет право быть хорошо оплаченной.

- На Прохоровской. Двадцать седьмой номер, - закончил он.

И единственное, чего мне сейчас захотелось, - бросить трубку и выдохнуть (с облегчением или упованием, или даже с переизбытком смущения в голосе и на лице - благо, он не видит меня в этот миг).

- Хорошо. Я приеду. После пар, - неуверенно произнесла я, задыхаясь от переваренной новости о нашей завтрашней встрече.

- Я буду ждать. До завтра.

- До завтра.

Асфальт, несмотря на почти нулевую температуру, плавился под моими ботинками - и так же стремительно, как мятные конфеты во рту. А у меня получается рассосать их довольно быстро.

Несколько минут мы молча переглядывались с Костей - и вроде бы всё предельно понятно и видно, как моя недавняя печаль растворялась пол тонкой корочкой льда, сменяясь радостным беспокойством.

- Кажется, у кого-то щёки покраснели? - усмехнулся Костя, кладя руки в карманы чёрной ветровки.

- Да ладно? Правда? - удивилась я, хотя отчётливо чувствовала красноту не только на лице, но и на всём целом - до самых пальцев ног.

- От холода, наверное, - улыбнулась я.

- Ну-ну. Я ведь так и подумал.

***

До Прохоровской пришлось добираться с пересадкой - двумя маршрутками. Буквально тряслись руки, когда надпись «СТО» находилась в нескольких метрах от меня - я всячески пыталась оттянуть момент нашей встречи, хоть и мечтала о ней немыслимо. Возможно, из-за стыда, который никак не покидал ни мою голову, ни моё тело.

Седьмая минута пошла, как я стою на месте. Ступни уже совсем замёрзли. Ладони тоже. Стемнело уже тогда, когда закончились пары.

Наконец я беру телефон и набираю номер Богдана. Я не знаю, чего хочу больше - чтобы он взял или женщина обнадёжила меня тем, что в данный момент мой звонок не могут принять.

Но всё-таки он принял.

- Слава, - сразу же произнёс он. - Где ты? Всё в порядке?

- Да. Просто... Я стою возле твоего СТО. Можешь встретить меня, пожалуйста?

Богдан ничего не ответил, но минуты не прошло, как серые ворота открылись. Сразу же он увидел меня. И мы пошли на встречу друг к друга. Смешнее всего, что звонок всё ещё не оборвался, просто мы молчали в трубку.

- Привет, - поздоровался он.

- Привет.

Не такой реакции я от себя ожидала, но глаза сиюминутно намокли (несмотря на всяческие попытки предотвратить или скрыть это) - почему-то сдержаться было крайне сложно. Богдан улыбнулся безобидно, но местами серьёзно (или даже сурово).

- Замёрзла?

- Немного.

Богдан стоял в синем комбинезоне, надетом поверх чёрной футболки, всё. Холоднее было смотреть на него, нежели мёрзнуть самой.

Он взял меня за руку. Повёл за собой.

Мы зашли внутрь - похоже было на обыкновенный гараж, только слегка увеличенный и удлинённый. Наверное, поместиться здесь могли где-то машины три, не больше.

Никого не было, кроме нас и серенького автомобиля марки «Opel» - так было написано на левой стороне багажника.

Стены были серыми и обшарпанными. Стояли странные синие столбы, под цвет комбинезона Богдана.

Я села на стул, который Богдан перетащил с правого угла.

- Я такой дебил, что даже не приготовил тебе подарок.

- Не говори так. Мне правда ничего не нужно.

- Только от меня?

Я промолчала. От ощущения стыда никак не могла отделаться, а сейчас, когда Богдан сидит напротив меня, тем более.

- Нет.

- Слава, в тот раз...

- Я вела себя ужасно, - пришлось перебить его, потому что страшно было услышать любое последующее слово.

- Нет. Наверное, это я идиот просто. Хотя не наверное, а точно. Я тебя обидел.

- Это не важно, ведь дело в другом...

- Да в чём, Слава? В чём? Разве ты думаешь, что всё сказанное в тот раз - может быть причиной для нашего с тобой расставания?

- А разве нет?

- Нет. Нет, конечно. Я люблю тебя. И ведь ты меня тоже.

Без всяких «тоже». Просто очень сильно люблю. Может, по-детски, наивно или бессмысленно, но максимально искренне. Насколько этой искренности хватает.

- Но теперь, когда ты знаешь... - мне хотелось сказать всё по- честному, как я чувствую, но слова путались и заходили в тупик.

- Милая, хватит заострять на этом своё и моё внимание. Оно правда давит на меня, потому что я не могу представить ужас, который ты пережила. Но ничего предначертанного для нас не меняет.

В очередной раз я почувствовала благие намерения, исходящие от него всецело.

Словно Бог в который раз доказывает, что любит меня. Ведь ты не можешь просто-напросто смотреть на него без слёз - настолько сильная связь, данная Богом.

- Для тебя это правда не важно? - спросила я, боясь даже взглянуть в его глаза - эталон своеобразной доброты.

- Я клянусь тебе. Точно так же, как клянусь проломить этому ублюдку череп, если встречу его.

- Когда-то папа сказал мне почти то же самое.

Слёзы автоматически скатывались по щекам. Он крепко обнял меня - и пальто немного переняло на себя грязь с комбинезона, а ещё запах сигарет и старых газет, кажется.

- Блядь, какой же я дурак, - произнёс Богдан, чуть отстраняясь.

- Неправда.

Часто я возрождаю день нашей встречи - и понимаю на поверхности разума, что не влюбиться в него было невозможно и ошибкой, самой пакостной ошибкой, которую только можно совершить.

- Останемся здесь? - спросил Богдан, когда объятия решили отдохнуть немного.

- Да. Только я папе позвоню. Предупрежу, чтобы он не волновался.

- И ты ему скажешь, где ты? И с кем ты?

- Скажу.

- Думаешь, он будет не против?

- Ты многое пропустил, любимый. Думаю, нет. Но только если ты меня проводишь домой.

Он усмехнулся, после чего добавил:

- Торжественно клянусь.