Взрослый

Я смотрела с отцом любовную комедию, но плакала на каждом моменте, где нужно смеяться. Папа в какой-то степени понимал, что дело не в излишней сентиментальности, но никоим образом не мешал неуравновешенному потоку слёз скатываться по щекам — вниз, только вниз.

Папа клялся, что время — панацея всего — и оно залечит все мои душевные раны. Но ноябрьские дни в календаре уменьшались, а моя горечь возрастала и вросла в меня злокачественной опухолью. А для такого диагноза время — самый опасный враг.

Последний вечер моего несовершеннолетия. Возможно, при другом раскладе — старом — с утра мы с Богданом побежали ли бы подавать заявление. Хотя только сейчас я понимаю, что с его российском паспортом успеха нам не ждать. И официальные задатки наших отношений изначально провалены. Но теперь всё это вовсе не важно.

Каждая ночь становилась хуже предыдущей — одиночество возрастало и предавало огромное значение всему. Я видела себя ненужной — у меня остался только отец и я благодарна Богу за то, что он остался.

Папа смотрел в телевизор, я на экран телефона, в открытый диалог с Богданом.

Листаю вверх-вниз, чуть не плача — хотя глупо сдерживаться, когда за вечер это явление происходило раз пять.

Он очень красивый. Я помню всё в мельчайший подробностях, как будто сфотографировала его в свой голове и непрерывно рассматриваю каждую мелкую деталь — его непослушные волосы. Они существенно выросли за несколько месяцев. Бывало так, что он ходил с трёхдневной щетиной. И от поцелуев мне становилось щекотно. Это было смешно. Но последствия наступили, превратив это в грустно.

Папа не замечал шум улицы — машины, крики пьяных соседей из третьего подъезда, вой собак. А я слышала всё так отчётливо, пик моей ненужности и одиночества возвышался вместе с нуждаемостью во мне.

— Сколько время? — вдруг спросил папа, и мне пришлось снова посмотреть в экран телефона.

— Три минуты первого.

— Твой восемнадцатый день рождения. Поздравляю, доченька.

Восемнадцатый и самый несчастный? Семнадцатый был на грани. А этот завершил круг, определённо.

— Принимай поздравления.

Папа встал и из-за спинки дивана достала небольшой пакетик. Думаю, он знает абсолютно наверняка, что я заметила его изначально, но всё равно продолжал ждать полуночи, чтобы вручить мне подарок.

— Спасибо, пап, — я приняла поздравления и поблагодарила папу поцелуем в щёку.

— Надеюсь, я не прогадал с ароматом.

— Уверена, что нет.

Праздничная церемония закончилась так же быстро, как и началась — мы мирно продолжили смотреть фильм о любовном треугольнике.

— Ждёшь его поздравления? — резко спросил папа.

— Я смотрю фильм.

— Его смотрю я. А ты где-то далеко.

На самом деле, папа весёлый и очень понимающий. Даже слишком. И для меня единственно близкий человек на всём белом свете. И то, что я ушла к Богдану на время, не смеет отменять этого факта.

— Так что?

— Ничего я не жду.

— Врёшь и не краснеешь. Он хоть знает, что у тебя день рождения сегодня?

— Знает.

К сожалению, — пронеслось. К сожалению. Ведь от этого ещё обиднее. Наш мост недавно был сожжён, разрушен и затоптан — миллионами ступней моей личной ничтожностью.

— Тогда жди.

— Что толку? Пап, не думай, пожалуйста, что ты всё знаешь лучше всех. У нас всё кончено. И я вообще больше не хочу говорить об этом.

— Курочка, да где же я думаю, что знаю всё лучше всех? Одной тебя вполне достаточно.

Романтическая комедия с нитями боевика никак не расслабляла — клубок моей печали и раздумий запутывался всё больше. Я перестала реагировать на папины нравоучения и доводы, отказалась от подсказок по типу «на твоём месте» или «я знаю, как всё будет».

Фильм подходил к концу, а мне лишь хотелось, чтобы поскорее закончился этот день.

***

Д

ень почти закончился, но вечер моего позора только начинался.

Одноклассники мне не писали — после школы я сменила номер телефона. Дальних родственников не было. А университетские друзья волновали меня меньше всего — все их проблемы были завязаны на оценках и идеальном посещение. Сразу видно — в школе отличниками были. И словно все до единого. Кроме меня. В семье не без урода ведь.

Папа действительно уплыл в далёкое прошлое по ностальгической реке — тем более после нескольких рюмок. Дядя Коля не сильно отличился, вспоминая наши с Костей детские клятвы верности друг другу, помолвки у дерева черешни, которая растёт в соседнем дворе, даже первое выпитое пиво под окнами квартиры Кости умудрились вспомнить.

Досталось же мне тогда от папы. И вот, настало время — и папа со спокойным и вполне адекватным выражением лица предлагает мне выпить — взрослая ведь уже.

Всё наше детство мы с Костей провели вместе — благодаря дружеским отношениям родителей. И детство вправду получились беззаботным и в какой-то мере счастливым. Но лучше бы счастье пришло в мою юность.

— Когда хоть ждать приглашения на свадьбу? Кстати, на вакансию жениха могу посоветовать одного своего близкого родственника, — речи дяди Коли сегодня были особенно честны и неприкрыты завуалированными предложениями — чем больше он пил, тем прямее становились его слова.

— Да успокойся, отец.

— Не затыкай меня, сынок. Всё-таки мне уже полвека.

— И даже немного больше, — вставил мой отец и они пропустили ещё по одной.

Праздник подаренной жизни превращался в попойку двух стариков — а мы с Костей сидели, неловко поглядывая друг на друга. Знаем друг друга с детства, а смущение, смотря на него, испытала я только к восемнадцатому году жизни.

Вдруг телефон завибрировал. Глубокий вздох никак не помог справиться с учащённым сердцебиением. Неужели он всё-таки написал мне?

Сегодня? Сейчас?

Мысленно перекрестившись, смотрю на экран. И сердце останавливается. От разочарования. Сообщение прислал Костя.

«Давай прогуляемся?»

«Что угодно, лишь бы
не слушать всё это».

Р

ешение было принято обоюдно. И под предлогом излишней духоты мы оба вышли на воздух — духота, кстати, действительно стояла едкая. Зал для курящих, как-никак.

— Цирк какой-то, скажи, — отдалённо, как-то неловко начал Костя.

— И самое главное — они наши дрессировщики.

— А ведь правда.

— Поэтому я против цирка.

Молча мы гуляли по Дерибасовской, в надежде, что ни его отец, ни мой не спохватиться нас довольно долго — или хотя бы до того момента, как в нас не прибавится полосок в графе «дополнительное здоровье». В центре города всегда очень много народу — и я даже понадеялась, что сумею отыскать Богдана. Больше всего хотелось увидеть его. Но чуда не произошло.

— Может, в мастерскую шоколада зайдём?

— Я там, кстати, не был.

— И я тоже. Можем взять топлёный шоколад. Говорят, вкусно. Там к нему приносят стакан воды.

— Чтобы мозги не слиплись?

— Точно-точно.

— Только я кошелёк, кажется, выложил, — на этих словах я испытала дежавю — словно прошлое вырвали из моей груди и поставили на повтор. — Давай вернёмся.

Я ощущаю это. Вспоминаю. Паника заполняет моё естество, как яма заполняется землёй.

Я так и не досмотрела предпоследнее французское кино, предпочтя пойти со своим хорошим — нет, не другом — знакомым поесть в любое открытое заведение. Но денег у него с собой не было. И возгласы о том, что я заплачу за обоих, не принимались с его стороны. Надо было только забежать в его квартиру, что неподалёку от Парка Шевченка, взять деньги и пойти покушать. Пережив эту ночь, спокойно принимать пищу я уже не смогла. О последствиях ночи французского кино в Одессе знают три человека — отец, моя умершая бабушка и Богдан. Из них троих только один человек теперь присутствует в моей жизни.

— Не надо. У меня есть деньги. Вернёмся — и всё, обратно уже не выйдем. Я не хочу так рисковать.

И Костя меня послушался. Богдан тоже слушался меня — много и по разному поводу. И слушаться он умел гораздо лучше, чем просто слышать.

— Топлёный шоколад белый и молочный. И из добавок миндаль. Что-то ещё? — голос официантки вернул меня в реальность.

— Пока всё. Спасибо, — ответил Костя и сразу же, как официантка ушла, перевёл взгляд на меня. — Слушай, как там у тебя дела? Не помирились?

— Нет. И от того, что ты каждый день об этом спрашиваешь, всё равно ничего не изменится. Мы не общаемся больше.

— Да я понял. Просто день рождения. Мало ли — решил поздравить.

А этот злосчастный день и стал окончательным показателем его пренебрежительного отношения ко мне — вначале эмоции бушевали в нём, как Чёрное море во время шторма. А теперь он проанализировал ситуацию и понял — кому нужна такая девушка? Ради кого он старался до и выжимал от пота футболки? Ради хорошей девочки, а не испорченной по воле случая, глупости и беспомощности.

— Слушай, как у тебя дела? Из-за Богдана я связь с реальностью потеряла.

— Что конкретно тебя интересует?

— Как живёшь вообще. Поменялось ли что-то после школы?

— Да, поменялось, конечно. Круг общения, например. Как и у тебя, кстати.

— Не бери меня во внимание. Я была влюблена.

— Это тоже считается.

Меня буквально поедало ощущение расслабленности — неподалёку играли уличные музыканты, возле которых образовалось толпа — и благодаря им я погрузилась в атмосферу французской Одессы — изысканной и романтичной, с танцующими ребятами моего возраста или возраста папы.

— Будешь? — спросил Костя, протянув мне полупустую пачку.

— Нет. Боюсь. Вдруг папа учует.

— Брось. Не учует. Он же сам курит.

— Думаешь?

— Уверен.

И я повелась. Совать сигарету в рот меня никто не заставлял — но я делаю это и даже не могу объяснить причину. Сам процесс мне не очень приятен — особенно момент, когда горечь подбирается к горлу и не уходит до того момента, пока не запьёшь это чем-то. Но всё-таки это забавляет.

Кто-то может заметить девочку с зажатой в пальцах — совсем не тонкой — сигаретой — и этой девочкой буду я.

Сегодняшний вечер демонстративно становился не таким отвратительным, коим намечался изначально. Отец со своим близким другом пьют и ностальгируют — наверное, в его возрасте это интересно. А я сижу с другом детства и еле сдерживаю слёзы: то ли от того, что вечер действительно прекрасен, то ли от того, что не могу в полной мере им насладиться.

— Славик, не грусти. Всё наладится, — Костя внезапно нарушил тишину

— и от его поддержки плакать захотелось ещё больше.

— Да я не грущу. С чего ты взял?

— Тебя знать надо. И, если совсем честно, то это видно.

— Я тебе не надоедаю своим нытьём? Мне уже серьёзно неловко.

— Да ладно тебе. Мы же друзья. Причём лучшие, так ведь?

— Разве лучшим друзьям не нужно каждый день переписываться, встречаться, созваниваться? Желать доброй ночи и дальше проходиться по списку вежливости.

— Думаю, лучшим друзьям хватает того, что есть кому поплакаться в жилетку.

— Хоть это радует.

Официантка принесла наш заказ — зрелище отменное, если посмотреть на Костю и его почерневшие от шоколада зубы. Выяснилось, что видит он то же самое, но только в моём лице. Действительно, очень сладко.

Возможно, именно это поспособствует дальнейшему приступу, но именно сейчас не хотелось себе отказывать в желаемом.

— Слушай, я же совсем не знаю, у тебя всё ещё нет девушки?

— Нет.

— А чего так? В университете полно милых девчонок. И больше всего на факультете международных отношений. Твоя территория.

— Согласен. Но никто в душу не запал.

— А если бы запал? Что бы ты сделал?

— Очевидно, я что-то предпринял бы.

— А есть в девушке то, что может разочаровать тебя?

— Например? Я не думал об этом. Ты о каких-то конкретных поступках?

— Вроде того.

Почему-то стало так легко и пусто на душе. Хотелось рассказать Косте многое и замолкнуть в одночасье. Мне казалось, что если я смогла признаться в своей прошлогодней трагедии Богдану — своей настоящей серьёзной влюбленности, ни с чем несравнимой, боготворимым мною мужчиной, за которого я молюсь вечерами в своей забитой одиночеством комнате, то всё рассказать Косте — всё равно, что затушить тлеющий окурок о стул.

— Знаешь, я рассказала Богдану о том, что меня изнасиловали. В прошлом году.

Сначала показалось, что Костя никак не отреагировал. Но продолжительное молчание и стало реакцией.

— Что? — выдавил из себя он. — То есть... Эм. Я не знал об этом.

— Здесь нечем хвастаться перед другими.

— Да, я понимаю, просто... Стой, и поэтому вы расстались?

— Да. Хотелось узнать, как бы ты к этому относился.

Костя взял себя (и уменьшающуюся пачку) в руки — прикурил чуть раздёргано.

— Да никак. Разное в жизни бывает. Извини, что спрашиваю. Но кто это?

— Даниил Соболев. Он тем летом как раз поступал в университет, а мы переходили в одиннадцатый.

— А вы с ним общались?

— Немного. Мы вместе ходили на ночь французского кино в Зелёный театр. Тогда всё и произошло.

Вот снова какое-то зеркальное осуждение — будто и Костя уже брезгает плюнуть в мою сторону.

— Пиздец. Это ужасно. Твой отец знает о нём?

— Нет. Он не знает его.

— Его же можно было посадить.

— Или мой папа убил бы его на месте...

Мы оба замолчали — вроде словарный запас закончился, но сказать хотелось ещё много всего.

— В этом нет ничего страшного. То есть. Блин. Конечно, это ужасно, но с позиции твоего парня в этом нет ничего смертельного, понимаешь?

Никому бы не понравилось, что его девушку изнасиловали, но ты ни в чём не виновата.

Тяжело вздохнув, я сделала глоток воды.

Сама ситуация, о которой я рассказываю, смешна — изнасилованная девушка никогда не целовалась. Никогда прежде.

Снаружи всё холодело. Думаю, к следующей недели столики с улиц уже уберут.

Телефон завибрировал. Высветился неизвестный номер. Подумала, что это папа звонит с телефона дяди Коля (или сам дядя Коля) — дабы срочно позвать нас обратно и продолжить терроризировать воспоминаниями из бурного детства.

— Да, — ответила я, надеясь, что просто кто-то ошибся номером — с кем не бывает?

— Привет, — голос в трубке заставил меня напрячься.

Меня перекосило. Сердце вовсю горит и не слушается — он позвонил. С чужого номера. В десять вечера. И говорит уставшим голосом.

— Привет, — шепчу я.

— Давай поговорим. Пожалуйста.