Взрослый

Почти восход — солнца или моей печали.

Вся ночь выявилась одним сплошным кошмаром, созданным из частей в моих снах — во время которых просыпаешься со слезами на глазах, лишь бы немедленно вернуть связь с реальным миром.

А мне так много снилось, что мы с ним вместе — вот словно только- только познакомились. И от этого слёзы текли быстрее и быстрее.

Только уже в реальности.

Я плакала беспрерывно, не отвлекаясь. Но очень тихо, безмолвно кричала в подушку — она приняла мою боль сполна. А я сполна обратилась позором в тех лучезарных глазах, не оправдав их упований
— за несколько секунд став бесчестной, опороченной и гадкой.

И он так отчаянно пытался оставить меня не потому, что ему хотелось продолжать вытаскивать нас на поверхность, а просто из вежливости — ведь он настолько настоящий и глубокий, что не мог позволить мне уйти без сценки. Пускай надуманной. Может, он не до конца осознал, что я сказала ему?

Когда-то так и было. Только на месте Богдана — мой отец. И даже те мои истязания годовой давности были каплями-близнецами с теми, что происходят сиюминутно. Мне бы хотелось и папу своего покинуть — чтобы он жил без меня и никогда больше не переживал из-за глупой дочери.

Темень очень медленно, но всё же сменяется светом. Окно заменяет мне картину с грязной белой рамой и едким оранжевым за пределами комнаты.

Жутко хотелось спать. Спать и плакать в промежутках между ужасающими сюжетами, вырисовывающимися в отключённой голове.

Руки отпустили колени. Хотелось лечь и забывать, но я услышала звук открывающейся двери.

Папа этого не любит. Он против закрытых дверей. Против молчания через них же.

— Милая, ты не спишь?

Притворяться спящей глупо, даже для такой дурочки, как я.

— Не сплю, пап.

— Я вчерашним вечером приготовил себе пиццу. И, как знал, очистил помидоры от кожуры. Думаю, тебе надо отведать моей стряпни, а то ты уже вся светишься.

— Я не хочу. Спасибо, пап.

Уходить папа не спешил. Наоборот, зашёл вглубь комнаты — а мне бы хотелось в ней потеряться. Исчезнуть. Или чтобы чувства исчезли.

Чтобы боль не была настолько осязаемой и главенствующей.

— Что там у вас произошло?

— Ничего страшного.

— Ничего страшного — если бы он на тебя квас пролил, а посреди ночи стоять одной чуть ли не на проезжей части — немного не то. И всё-таки?

А всё-таки мой папа принимает меня любой — с порезами, изнасилованную, с панкреатитом и скачущим сахаром, с гниющими дырами на теле, непреходящими.

— Мы немного поссорились.

— И всё?

— Да. То есть нет. Мы поссорились. И я ему случайно всё рассказала. Просто взяла и рассказала. И только потому что разозлилась.

А вдруг не из-за злости? Вдруг это был переломный момент — когда ты уже не можешь держать в себе.

Папа переваривает всё мною сказанное. А я прокручиваю всё произошедшее поминутно. Он разозлился и не слышал меня — ни моих просьб, ни моих попыток быть услышанной. И потом разозлилась я. Но разве может мимолётная злость затмить ежечасный труд, который совершался его руками во имя наших отношений?

Уровень моего стыдна внутри меня заметно возрос — и стыд появлялся не только из-за самой ситуации, но и из-за попытки скрыть её.

Может, я должна была рассказать, потому что мне совестно? Ведь я просила его уйти не из-за давно забытой гордости, а из-за стыда.

— А что ты рассказала, позволь спросить?

— Я рассказала, что со мной случилось. Что меня изнасиловали. И в поздней повести даже немного было о том, как это произошло.

— И что? — выжидающе спросил папа. — Он выгнал тебя?

— Нет. Я ушла сама.

— И он никак не пытался остановить тебя?

— Пытался.

— Так и почему же не сумел?

— Потому что я сказала ему убираться. А он и рад.

Папа вздохнул. Тяжело и даже в какой-то степени наиграно. Вроде сожалеюще, но в одной поре с осуждением.

— Думаешь, для него это действительно имело какое-то значение?

— Я уверена в этом. И если он не показал это изначально, это не отменяет самого факта. Ты ведь не хотел видеть Богдана со мной. Теперь ты его не увидишь. Твои желания всегда сбываются.

— Но я не хотел видеть тебя настолько замученной. Признаюсь, я не думал, что вместе с ним ты выдержишь больше двух дней. Три — предел.

— Да мне и нечего было выдерживать, пап. Он работал. Очень много работал.

И многое делал для меня.

— Видно, хорошим парнем он оказался.

Сердце облачилось чёрной повязкой — во мне бушевала скорбь по истории, которую я зачеркнула собственноручно. Кому нужна твоя правда? Или без неё ничего бы не вышло? Всё-таки я оказалась честна и возвела свою искренность в абсолютную высь — выдала ему то, из-за чего хотела онеметь.

— Хочешь, напомню кое-что?

— Что?

— Как ты смотрела на меня после всего случившегося.

— И как же?

— Как на чужого. И думала, что я восприму это как личный позор. Но...

— Папа, не начинай, — перебила я, боясь показаться неблагодарной в воспоминаниях о близком прошлом.

— Но я тебя люблю.

— Как и любой отец.

— Дело не в отцовстве. Дело во всём нашем роде. Поверь, для настоящего мужчины нет разницы, что сделали с тобой, он плюнет на это.

Папа говорил искренне, но все его высказывания субъективны. Хотя я не могу отрицать: Богдан — настоящий мужчина. Каждое его действие прямое доказательство этой въевшейся в мой мозг теоремы.

— Кстати, девятнадцатое число не за горами. Праздновать будем? Праздновать совершеннолетие и разбитое на части сердце.

— Не хочется.

— Сейчас не хочется. Но всё-таки подумай. Пригласи хоть Костика своего. Можешь даже с отцом. Сколько я не виделся с Пашей? Лет пять?

— Приглашу и узнаешь из первоисточника.

***

У

ниверситетский дворик кишит глупыми шутками и их носителями. Таблица у ворот гласит о том, что нельзя курить и заходить с собаками. И оба правила безбожно нарушаются каждый день — всякие кобели и суки выкуривают здесь по несколько сотен пачек, если считать в общей сложности.

Первая пара начиналась в двадцать минут второго. Оставалась несколько несчастных минуток, чтобы подняться на третий этаж и занять место, но настроение пойти на пару уплывало вместе со слезами из душевой кабинки — они неизбежны в любом времени суток.

Костя должен был выйти десять минут назад, но в этой адской вселенной непонятно, что с тобой случится через пару секунд — я, к примеру, потерялась в первый же день учёбы и прокладывала дорогу только благодаря старшекурсникам.

— Слава, — окрикнул меня Костя и присел рядом. — Привет. Рад тебя видеть. Чего не пишешь совсем?

— Прости. Проблемы были.

Всё-таки Костя симпатичный — и русые кудряшки, и ямочки на подбородке, и глаза цвета корочки яблочного штруделя.

— Какие, если не секрет?

— Да с парнем.

— Смотря на него, можно сказать, что он сам — одна сплошная проблема, — в шутливой форме произнёс Костя, но обида немного захватила меня.

Ведь произойти могло многое — но Богдан останется для меня тем прекрасным человеком, с которым мы познакомились так смешно и так символично — на море. Ведь большинство туристов едут в Одессу
целенаправлено на море. Как и он.

— Не говори так, пожалуйста.

— Прости. Не обижайся. Всё хоть решила?

— Да, если расстаться — это решить.

— Оу, — удивился Костя, достав из кармана потрёпанную пачку сигарет.
— Мне жаль.

— Да, мне тоже.

Толпы становилось всё меньше. Лавки пустели. Ребята, один за другим, как муравьи, заходили в здание.

Дым сигарет загораживалась. Я столько раз наблюдала за тем, как Богдан курит — быстро и по-взрослому. Возможно, из-за того, что я могла так явно наблюдать за ним — сигарета никогда не манила.

Костя курит совсем по-другому — как будто небольшая компания юнцов отошли отошла подальше от учителей и родителей на выпускном под
предлогом «освежиться» — так и было, и, наверное, поэтому я воспринимаю большинство его жестов такими детскими и непродуманными.

— Дай и мне, пожалуйста, — попросила я, хоть и никогда ранее желание закурить не возникало.

— Что? Сигарету? — опешил он, но протянул-таки мне открытую пачку вместе с зажигалкой.

Кое-как я прикурила. Кое-как — потому что у меня не было никакого, даже самого незначительного опыта в этом деле.

— Вдыхай дым и воздух.

— Дым вместе с воздухом? — переспросила я, хотя наверняка знала ответ — ведь Богдан действительно проделывал эту процедуру при мне сотню раз, как минимум.

— Да.

Вдохнула. Закашлялась. Горло поймало вкус горечи, но я продолжила.

Противно, а я курю. Так было и в пятницу — Богдану противно, а он идёт за мной, просит вернуться.

Но если действительно так, разве он не позвонил бы потом? С утра? На следующий день? Через сутки?

Я не позвоню. Но дело ведь уже далеко не в гордости — в изнасиловании нет ни гордости, ни достоинства, ни чести.

— У меня девятнадцатого день рождения.

— Могла не напоминать.

— Придёшь?

— А ты приглашаешь?

— Как видишь.

— Кого ещё позовёшь?

— Никого. Приходи желательно с отцом. Посидим в «Печескаго». Время скажу потом.

— А чего с отцом-то?

— Папа ностальгирует по тем временам, когда нам с тобой было лет по десять — и каждые выходные мы встречались семьями в пивнушке на девятой.

— Ты уверена, что мы встречались в пивнушке? Я помню, мы как-то там ели раков, но всего один раз.

— Да всё равно. Главное — вы придёте? Если нет, то я не обижусь.

— Придём, конечно. Я — точно. У папы спрошу сегодня. Думаю, он будет счастлив напиться вместе с дядей Стасом.

— Пусть возьмут меня третьей.

Сигарета тлела. Встав с лавки, подхожу к урне, чтобы выбросить — в отличие от Кости, который предпочёл просто кинуть выкуренную сигарету на асфальт. А зрелище меня встречает просто бесподобное в каком-то роле — пустой бак, только окурков примерно как пчёл в улье.

— Слушай, — начал Костя, как только я вернулась к нему, — а чего вы расстались? Если секрет, не говори.

Как точно подметил. Был секрет. А стало достоянные для его ушей, которые могли загнить от преподнесённой им информации.

Стало прохладно. Пальцы на руках тихонько, никому не мешая, немеют.

Ноябрь безбожно ветряный. Теперь я понимаю, почему зимой курят
больше — летом от дыма тошнит, а зимой он согревает. Так, наверное?

— Из-за одной подробности из жизни.

— Поссорились из-за старых отношений?

— Вроде того.

— Бред какой-то. Из-за прошлого ссориться, — высказался он и прикурил следующую сигарету.

Я воздержусь. Две подряд слишком много для человека, который всю жизнь сидел на никотиновой диете.

— Возможно.