Взрослый

Разговор с плачущей девушкой равносилен разговору с выпившим мужчиной.

Я бежала или просто шла ускоренным шагом. Сначала к двери. Потом по лестничной клетке к первому этажу. Через двор к дороге. И потом к остановке.

Господи, почему я такая дура? Господи, зачем я это сказала? Зачем призналась! Ведь любую ссору можно сгладить. Ведь всё бы устаканилось. Он бы успокоился и никогда не узнал мерзкой правды, в которой меня трогали и унижали против собственной воли.

Боже мой. Боже мой. Как мне теперь жить, переваривая всё, что сегодня произошло?

— Слава! — окрикнул меня знакомый голос, грубый голос, даже моментами властный голос — не такой как раньше — нежностью не пахло, а та нота заботы, которой он был пропитан, вообще искоренилась.

Я смотрела в волнительные от моего рассказа глаза и видела презрение
— а как смотреть по-другому на девушку, которую взяли силой? Не надо было рассказывать! Как можно было допустить такое?

— Давай вернёмся, пожалуйста. И всё обсудим.

— Мы с тобой всё уже обсудили.

Хотелось одного — очутиться под белым, мимо проезжавшим грузовиком, весом в несколько тонн, и оказаться в центре мужской жалости. Хотя бы жалости, а не пренебрежения.

— Мы с тобой ничего не обсудили.

— Я не хочу ни о чём говорить больше, понятно тебе? Иди домой.

— Я не оставлю тебя здесь, в потёмках, одну.

Богдан подошёл ближе, чуть ли не накидываясь на меня всей мощью своего тела — да лучше бы он меня изнасиловал сегодня и сейчас, нежели узнал о самом ужасном и позорном моменте моей паршивой жизни.

— Не утруждай себя! Я уеду прямо сейчас!

— Маршрутки не ходят. Как ты уедешь?

— Я позвоню папе! Я уеду! Только уйди от меня! Уйди от меня! Уйди отсюда!

— Успокойся, прошу, — просил Богдан и пытался ухватиться за мои локти — но руки перестали подчиняться мозгу, я билась в конвульсиях и никак не могла отторгнуть накатившую истерику.

— А я тебя не просила успокоиться? Я тебя просила! Я просила, но ты успокоился только тогда, когда я рассказала тебе о том, что у меня до тебя был богатый опыт в половых связях! Ты утихомирил свою обиду? Теперь тебе не так обидно? Когда ты знаешь, что я не безгрешная — что мне заломами руки и трахнули под лай собак и сирены скорой помощи?

Момент странный и страшный, и как будто очень-очень долгий, замедленный. Момент, в котором я закончила, а он ударил меня по лицу

— как в кошмарных снах — левой рукой, не очень сильно, но очень больно. И даже не физически.

Теперь меня можно бить — я, может, и не человек для него больше. По крайней мере, не девушка. Не та девушка.

Всё тело у меня собачье — потому что имели меня как суку.

Истерика нарастала. Выдавить из себя ничего не могла. Казалось, скажу слово — и из глаз хлынут слёзы, а изо рта рвота.

— Прости. Я...

— Нечего извиняться передо мной! Перед таким ничтожеством!

— Слава...

— Уйди от меня! Я хочу, чтобы ты ушёл! Уходи! Если ты вообще имеешь хоть каплю достоинства!

Крик, походивший на собачий, заставил его опомниться и немного вернуться в реальность. Заставил его повиноваться.

— Да твою мать! — всё-таки продолжил он. — Да какого хуя оно происходит вообще! Всё же нормально! У нас с тобой всё нормально!

— У нас с тобой больше ничего нет.

Ведь теперь я не могу смотреть в твои светлые глаза и не видеть иного мнения — теперь я другая. Он будет думать. Изображать. Воображать. Возможно даже уверять себя в том, что я сама виновата — или в моём желании! Я буду вспоминать. Я всегда вспоминала. Но теперь буду вспоминать чаще. Прокручивать в голове как будто поставила песню на повтор. Но это не песня — это ночь, проклятая — в которую меня изнасиловали. Две тысячи двенадцатый год — високосный. Год дракона. Кажется, чёрного. Мне шестнадцать лет. Я с друзьями и тем, кто со мной сблизится через каких-то несколько часов, смотрю французское кино с субтитрами в Зелёном Театре.

— Нет. Ты дура, блядь? Зачем ты это всё говоришь? Мы же с тобой прошли многое и пройдём не меньше.

— Уйди, пожалуйста. Пожалуйста. Я хочу домой.

Сколько раз я попросила его уйти — столько же умоляла остаться. Но только глубоко в себе. Там, где он этого не услышит.

— Хочешь сказать, что всё сейчас закончится, потому что ты вбила в себе в голову какой-то бред, в котором я стану по-другому к тебе относиться?

Но я уже ничего не слышала. Никаких «за». Никаких «против». Только старая трагедия, переродившаяся в новый повод. Повод для расставания. Повод для ненависти к самой себе.

Мне хотелось для него лучшего. Счастья — в любом его проявлении. А нашего счастья не будет, ведь оно неразумно в любой своей степени. Вся наша история построена на череде самоуничтожения. Весь сюжет продуман — так должно было случиться. Вдруг бы я не смогла жить с этим? Ведь он столько для меня делал. Ведь он был таким искренним. Лгать ему — преступление с моей стороны. Может, я должна была сказать ему это? Без натиска и старых фактов.

— Да хватит молчать!

— Папа меня заберёт. Уходи немедленно.

— Я с тобой подожду. Хороший мужик твоей отец.

После случившегося уже невозможно было отделать красной чертой реальность и сон — тот, после которого просыпаешься посреди ночи в холодном поту и пытаешься заверить себя в том, что ничего подобного не произошло.

— Оставь меня. Я не могу тебя видеть.

— Ты сейчас серьёзно?

Я не могу призвать к совести кого-либо, моя совесть грязна и тонет в болоте довольно долго. Меня затягивает. Я пытаюсь вскарабкаться, но воронка меня засасывает с невероятно быстрой скоростью. Ухватиться не за что — ива так далеко, а берёзу вырубили.

Господи, как же я хочу, чтобы у него всё было хорошо.

— Да, я серьёзно. Оставь меня одну, ради Бога.

Богдан сплюнул влево. Мог бы и в меня. Я ведь только и заслуживаю его плевков. Он отошёл от меня и повернулся спиной.

Меня передёрнуло, особенно когда я заметила полную луну. Почти близко. Происходило что угодно: камни танцевали, машины сбивали пешеходов в моей голове, дворняги разрывали друг друга на куски и делили эти куски на выживших — что угодно, но только не его уход. Окончательный. Глазами я искала урну — чтобы первым делом выпустить через рот всё, что из-за нервов так просилось наружу.

— Раз уж ради Бога.

Меня трясло. Всё приобретало новый смысл, в который вложен разрыв. Наш с ним разрыв. И рвота наконец вышла наружу — но только не в урну, нет. Я не могла дойти и задела кроссовки чем-то не раз переваренным. Пока новый поток не подбежал к горлу, я набрала номер. Один из двух, который я знаю наизусть.

— Папа! Папочка!

— Слава? Что такое? Что у тебя с голосом?

Голос папы так похож на Богдана. Особенно в телефонной трубке.

— Папочка, пожалуйста, забери меня.