Взрослый

В последнее время стало казаться, что всё давным-давно предрешено, и сколько ни старайся — тщетность и неудачи будут преследовать. А за сотнями неудач — один-единственный проигрыш, определяющий дальнейший путь.

Мне так казалось. Долго и смиренно я ни на что не надеялся, лишь монотонно гробил себя за гроши — до ломоты суставов. И череда однотипных будней продолжалась до сегодняшнего дня.

Сейчас по артериям в бешеном темпе несётся ощущение того, что меня за уши вытянули из ямы. Взяли и вытянули. Руки, которые нельзя назвать сильными — они хрупкие, как хрусталь. И разбить эту хрусталь собственноручно — грешно. Даже для атеиста.

Холодильник скрипит — я закидываю кефир — Слава позвонила, когда вернулась с учёбы, попросила купить. Вместе с тем позволил и себе взять пол-литра самой дешёвой водки — на этикетке которой важно прикреплено наименование «особенная».

Мы перекинулись парой фраз с малым. Выкурили по сигарете, запив пятьюдесятью граммами на двоих — то, что надо. Давно он не устраивал попоек с сомнительными дружками — плюс на учёбу начал ходить. По крайней мере, просыпаться стал так же рано, как и я. Перекусывал что-то и уматывал на добрую половину дня.

С такими возможности и вырастают путёвые люди — специалисты. Подобного мне не испытать. Теперь уж точно. Колесо моей несостоятельности уже крутится.

Но сейчас оно меня не смущает. Потому нашлось то, за что можно уцепится.

— Так куда тебя взяли?

— Подсобным рабочим в строительном гипермаркет.

— Опять коробки таскать? Со стройматериалами?

— Хоть не на седьмой этаж. Да и не только таскать — раскладывать тоже входит в круг обязанностей. В любом случае — мне пойдёт.

И в любом случае, работать руками — на выезде или в магазине — несомненно мой максимум. Потолок, к которому я пришёл сознательно.

— Когда выходишь?

— Седьмого. В понедельник.

На этом всё и закончилось — кроме водки — думаю, я растяну это дешёвое удовольствие на пару деньков.

В комнате свет не горел — свет лампы, по крайней мере. Вот лунный забирался к нам, внутрь, освещал ковёр и малую часть кровати — на ней видно лишь её руку, согнутую в локте.

— Не спишь? — шёпотом спросил я.

— Не сплю, — ответила Слава, не прибавляя громкости своему голосу. Даже робкий шёпот у неё уверенный, хоть и кажется она беззащитной и хрупкой — это постоянная, каждодневная дилемма — в которой хочется защищать её наравне с тем, чтобы соответствовать ей. Но наравне никогда не произойдёт — и я оставлю себе хотя бы шанс не разочаровать эту девочку. Всё-таки время идёт катастрофически быстро — и вскоре ей не составит труда разглядеть меня целиком и настоящего, а не надуманного романтика, коим она меня представляет (или создаёт). Вот я: не красавиц и никогда не стану успешным в чём-то (кроме её, надеюсь, крепчайшей любви), оборванец и нищеброд — истинное быдло из Саратова, которое не чета милой девочке-первокурснице из Одессы.

Будь возможность разочароваться в ней — и я бы воспользовался этим сполна. Может, оно помогло бы? Помогло не чувствовать себя настолько ничтожным и неравным. Но в ней разочароваться невозможно.

— У меня хорошие новости, — я хотел её обрадовать, она слегка привстала на запястьях.

— Делись.

— Меня на работу взяли.

— На работу? То есть — на постоянную работу? Другую? Правда?

— Да. Возможно, будут какие-то проблемы с оформлением из-за российского паспорта. Но мне ведь плевать, лишь бы деньги вовремя выплачивали.

Слава казалась переменчивой и скупой на эмоции — на лице видна радость и, местами, заинтересованность, но настолько она незначительна (а, может, и незначима), будто я чем-то её обидел — и чем-то серьёзным, не плохо вымытой посудой или разбросанными по комнате носками.

— Я очень рада, любимый. Что за работа?

— В том строительном магазине. Я тебе рассказывал про эту вакансию. Скажи, — я немедленно перевёл тему, наблюдая за вялой реакцией, — плохо? Желудок? Опять приступ?

— Нет-нет. Всё хорошо. А мне казалось ты хотел пойти на СТО. Разве нет?

— Хотел.

Но боюсь работа на СТО перерастёт в ту подработку, которая тянулась у меня дома год или больше — машины, двигатели, колодки и вечерняя выпивка, от которой я отказаться не смогу. Там по-другому нельзя. А я... А я морально не готов продолжать спиваться, способствовать разложению печени и... как Слава это назвала? Острому алкогольному гепатиту? Кажется, это она напророчила мне, ежели буду продолжать употреблять алкоголь в неконтролируемых количествах — к счастью, «неконтролируемых» она ещё не видела.

— Но в этом магазине условия получше. Ты давно пришла? — я поинтересовался, потому что выглядела она очень вяло.

— Да, — ответила Слава и поднялась, теперь уже полностью, на оголённые ноги, уже второй день покрытые небольшие розовыми пятнами и синяками — откуда они неизвестно. — Пошли. Покушаешь.

— Постой, родная. Может, приляжешь? Тебя же колотит.

Сощурив глаза, Слава села обратно на кровать. По скованным движениям отчётливо видно напряжение.

— Что случилось? Скажи мне прямо, — потребовал я, потому что терпеть недосказанность и её удручающий вид — равносильно передвижению грузу, а от подобной тяжести я смертельно устал.

— Ничего не случилось. Просто у меня предчувствие какое-то...

— Какое?

— Нехорошее.

Присевши на корты возле неё, взял за руку — она холоднее обычного. Одни из отличительных черт Славы — вечно красные и холодные руки.

— Из-за чего?

— Папа звонил сегодня. Нервничал сильно. Просил быть осторожной. Сказал, что по городу какая-то группировка преступная разгуливает... Людей избивают. Грабят. Как-то мне волнительно стало из-за этой новости.

— Боишься? — спросил я.

Глупость спросил. Я и сам боюсь, не за себя, конечно. За неё. Сколько раз в жизни мне приходилось избивать и быть избитым — не сосчитать. Приятного мало. И помню после одного такого прихода домой в полуживом состоянии, когда в парке меня подставили под ножи, у матери случился первый инсульт (из трёх в целом).

Наверное, не так страшно самому пережить подобное, как увидеть близкого — ребёнка, мать или любимую девушку.

— Немного. Просто мне неспокойно. Богдан, — она чётко произнесла моя имя, крепче схватившись за тёплую — отличавшуюся от температуры её тела — ладонь, — скажи, ты ведь никакого отношения не имеешь ко всему этому? Ты не обманываешь меня?

Я не мог уловить связь между всей сказанной ею информацией. И сразу же я не смог отличить глупый вопрос от дерьма, которое она вылила на меня вылила им же.

Неужели она продолжает видеть во мне морального урода, способного на нанесение увечий людям ради денег?

— Что, прости?

В ответ молчание.

— Как ты хочешь, чтобы я ответил на это?

— Богдан, я...

— Ты меня в своей голове вообще скотом считаешь?

Одна сплошная растерянность. И главное — был бы повод. Повод думать, что я замешен в чём-то подобном. Но всплывала мысль, что ей нужен лишь один повод: уличить или обвинить — тут уж как пойдёт, что приглянётся больше.

И именно сейчас Слава смотрела не на меня, а мимо меня — как и мимо всего, что я делал (пытался делать) для неё.

— Я так не считаю. Просто...

— Что «просто», Слава? Как мне реагировать на то, что ты сейчас говоришь? Спокойно? — слова из меня уже вылетали, не дожидаясь ответа, я добавил: — Я понимаю, что все не без греха. Кроме тебя, правда? Но я действительно... Блядь, кем ты меня считаешь?

— Пожалуйста, успокойся, — трясущимся голосом попросила (или приказала?) Слава.

У меня не хватало сил успокаиваться, понимать, мириться, продолжать, продолжать, продолжать. Продолжать делать, стараться, переживать и всё по списку впустую. Насрать мне на благодарность. Насрать мне на уважение. На сострадание я вообще не претендую, я же мужик, у меня есть член. Но хотя бы сохранить моё человеческое достоинство, которое во мне же и поселила сама.

Ведь я делаю для неё, а она сделала из меня — ублюдка и мерзавца.

— У тебя всё-таки получилось меня обидеть.

— Прошу тебя, давай поговорим.

— Чтобы ты убедилась окончательно, что по моей вине никто не страдает? Слава, что бы я ни делал, я продолжаю оставаться для тебя каким-то уродом — ты уже меня приплетаешь ко всяким отпрыскам, которые калечат людей ради пятидесяти рублей в их кармане.

Да мне подохнуть надо, чтобы в тебе проснулись светлые чувства и ты смогла сказать что-то положительное обо мне — ведь либо хорошо, либо ничего.

Слава подскочила и включила свет — он буквально ослепил нас.

— Пожалуйста, давай не будем ссориться. Мне очень тяжело.

— Мне тоже. Тяжело, потому что любимая девушка приписала меня к каким-то подонкам. У меня на лице написано, что я пидорас, готовый кому-то дать по печени за бутылку водки?

Слава неестественно громко сглотнула. Я расходился и уже не мог адекватно вести диалог. Уже хотелось выйти и опустошить полбутылки, чтобы пропустить пару часов, проснуться с утра, как будто ничего и не было. Но несколькими словами Слава не дала мне этого сделать.

— А у меня на лице написано, что меня изнасиловали?