Взрослый

Каждый раз, когда хоть какие-то деньги утяжеляли мой карман, желание перекреститься возрастало с асфальта и до пояса. Но только начинали ныть ноги — и всё сразу же испарялось.

Сорвав недавно спину, вовсе захотелось бросить всё к чертям собачьим, лечь на кровать в потных вещах, чтобы подохнуть с голоду за недельку- другую.

Но сквозь боли, порой внезапные, я продолжал работать, чтобы бороться за возможность хорошо жить вместе с ней.

Или хоть как-то жить. Ведь даже на самое мизерное нужны деньги.

Одно радует — жара совсем спала, и конец октября несвоевременно превращается в первую половину декабря — по ощущениям, по крайней мере. Но и огромный минус в том, что вещей у меня на зимний период попросту нет — одна замученная толстовка да штаны, застиранные уже до сквозных дыр. Кто мог знать, что приеду на пару дней, а останусь в неизвестности намного дольше?

Тихо захлопываю дверь. Пока разуваюсь, обрывками слышу разговор с кухни.

— Ты не в тридцать пятой школе училась?

— Нет, в приморском лицее. В классе с гуманитарным уклоном.

— С уклоном ещё? Я обычную школу еле закончил. Постоянно вечерней угрожали.

Я и сомневаться не смел: хорошая девочка, раньше учившаяся в лицее, и сейчас тратит своё время на бестолкового грузчика — вечерняя школа для меня оказалась бы высшей степени похвалой.

Усталость уже стала неотъемлемой моей частью, куда бы не пошёл — везде она пятится за мной. И сейчас с большой радостью я бы завалился спать часов на десять минимум, но упускать из виду Славу не хотелось ни на секунду.

Захожу к ним в сопровождении кухонного оркестра — ложки, звонко ударяющейся о кружку, благодаря тоненьким пальчикам Славы.

— Не помешаю? — кое-как я нарушил беседу двух одесситов, кладя
безобразные ладони на женские плечи, облачённые в махровый халат, под которым обязательно было что-то ещё, — какая же она всё-таки мерзлячка.

— Нет, конечно, — Слава моментально отставила чай в сторону. — Садись.

— Я в душ схожу сначала.

— Хорошо. Тогда я тебе сейчас всё разогрею.

— Не напрягайся. Я и холодное поем.

Каждый раз всматриваясь во взгляд Славы — а это несколько раз в день
— понимаю, что хочется оградить её от всего, даже от незначительных бытовых мелочей.

Прямо сейчас я готов не просто таскать тумбочки, но и вытирать с них пыль, только чтобы ни капли не напрягать её.

Пусть учится, ходит на пары, общается со сверстниками, желательно женского пола. Я буду дико стараться для того, чтобы единственной

проблемой в жизни любимой была недобор баллов для сдачи экзамена. Кажется, об этом она рассказывала мне позавчера вечером, сидя за конспектами.

— Ещё чего? Иди в душ, а я тут сама разберусь, — закончила своё предложение Слава поцелуем.

Честно признаться, ссоримся мы теперь намного реже — даже не так — ссоримся так же часто, но мириться куда быстрее и легче, когда она
целует меня, а не выливает истерию пальцами по экрану.

— Ладно. Спорить не буду.

— И правильно. Не спорь.

К сожалению, спорить — абсолютно и полностью прерогатива Славы, ведь чаще всего — почти всегда — она раздражается от максимальной уверенности во всём, что она говорит и делает.

Если просишь Славу зарядить телефон перед университетом, то назло или по великой случайности данное действие никогда не произойдёт.

А часов так в шесть вечера (когда телефон всё-таки разрядится, а она ещё сидит в своей аудитории и что-то записывает под диктовку преподавателя), я уже пью не пиво, а сорок капель валерьянки, которую она принесла вместе с собой.

Меня передёргивает. Это самое мерзкое, что может быть — незнание и бездействие. И больше всего истязает то, что всю последующую дорогу сюда — час, минимум, если совсем без пробок, — я слышу только «на данный момент абонент не может принять ваш звонок».

Захожу в ванную. Включаю воду и несколько минут жду, пока холод не сменится теплом. Совсем горячей, к сожалению, нет. Думаю, зимой буду нагревать Славе воду в трёхлитровых банках, чтобы она не окоченела.

Грязь стекала по ногам и всему телу. Даже казалось, что внутренняя оболочка избавляется от неё — дневной посыл обнуляется, сам я полностью обновляюсь.

Всё приобретает смысл в обратной степени.

И я возвращаюсь к Славе, что только-только присела и сделала глоток чая (думаю, совсем остывшего).

— Садись, — приказала Слава, или попросила свойственным для неё повелительным тоном.

Молча я поглощал пищу — ел и слушал о том, как они обсуждали всё — начиная со сложных экзаменов при поступлении и заканчивая рассуждением о том, в каком кинотеатре лучше — «Родине» или

«Москве»? Сошлись на «Родине», но только из-за того, что людей там меньше.

Нулевая информативность с моей стороны. Нулевой я — не в силах ни разговор поддержать, ни адекватно воспринять милую беседу.

— Спасибо, — я всё-таки вклинился в диалог.

— Ты же не доел, — возразила Слава, с недоумением посмотрев на меня.

— Что-то нет аппетита.

И сразу же между нами повисло молчание в паре с недомолвкой — отказался пожрать, называется.

Никаких расспросов со стороны любимой не последовало, но с особым энтузиазмом она убрала тарелку в мойку и вышла из кухни.

— Я потом помою, — последнее, что было слышно. Малой лишь пожал плечами, поспешно добавив:

— Я сполосну. Иди.

Я смог лишь благодарно кивнуть и пойти вслед за Славой. Снова вдвоём. И снова наедине.

— Я чем-то тебя расстроил? — незамедлительно спросил я — ненавижу долгие прелюдии перед серьёзными разговорами и любыми выяснениями отношений.

— Нет, это ведь у тебя аппетита нет.

Разговор изначально не заладился. Конечно, не о кинотеатрах же говорю с ней.

Резко она встала с кровати. Подошла к окну. Так и стояли в растерянности и недопонимании — она у открытого окна, я у закрытой двери.

Занавески некогда белого цвета кружились из-за ветра, проникшего внутрь.

Вечерний воздух здесь особенный. С ним легче дышать и намного легче переживать раздоры. Как будто в тебе стопроцентная уверенность на то, что всё образуется.

— Только пришёл, а уже провинился перед тобой?

— Что ты говоришь?

— То, что вижу. Не более.

— Ничем ты не провинился передо мной. Я вообще... — она замялась, перевела взгляд куда-то в сторону — постоянная привычка.

— Что?

— Я хочу поговорить с тобой. Пожалуйста, не ходи больше на свою работу. Ты уже еле на ногах стоишь.

Опять присела.

А я всё стоял, не в состоянии понять, с чего вообще она решила завести пластинку?

— Милая, с чего ты взяла, что всё ужасно? Всё в порядке. Я жив и здоров.

— Где ты здоров? У тебя болят колени, ты сорвал спину. Туда я тебя больше не выпущу.

Подхожу к ней ближе. Присаживаюсь, только не на кровать — на колени. Так удобнее. Особенно с ней. Сквозные моменты иногда заставляют меня решительно верить в то, что я так и проведу жизнь с ней — на коленях. Но почему-то с одной стороны это мне казалось роскошью.

Вот оно — истинное бессилие против обстоятельств. Кажется, человека начинаешься воспринимать в ином свете, когда готов на чистоту рассказать ему обо всех своих недостатках, которые собственноручно прокапывают пропасть между вами двумя.

— Родная, это всё проклятые деньги. Они нужны мне, чтобы мы с тобой были вместе. И работа эта мне нужна. Я ничего не могу, кроме как работать руками и ногами. И я буду работать, милая, ведь интеллект — не моя сильная сторона.

— Мне всё равно. Ты не пойдёшь больше туда. Я не хочу, чтобы ты себя угробил. У меня ведь есть деньги. Нам хватит на первое время. А потом мы с тобой что-нибудь придумаем.

Аккуратные пальцы вырисовывали что-то на моём лице — и плавно уходили к волосам. Голова моя умиротворённо легла на костлявые коленки.

— У нас всё будет хорошо. Пожалуйста, любимый, поверь мне. Нам хватит средств, понимаешь?

— Нет. Я не понимаю и не могу.

— Чего? Чего ты не можешь?

— Жить за счёт семнадцатилетней девочки.

— Не говори глупостей. Я ведь всё это время жила за твой счёт.

Резко поднимаю голову и смотрю в усталый взгляд — ещё более усталый, чем мой. Слава сжимает веки — словно сшивая их ниткой — сдерживает слёзы или снова прячется? Настолько удивительная девчонка, удивительная в своей искренности и вере в меня — нас — что понять её не надо.

Одно лишь восхищение перегоняет спокойствие, когда она рядом со мной.

— Я очень тебя люблю, — говорит она, разжимая веки. — Я устроюсь на работу.

— Дурочка. Зачем тебе это надо? Ты должна получать учиться, получить образование.

— Нет, нет, нет. Я должна быть с тобой. У нас всё будет хорошо. Правда же? — я не мог понять, кому она пытается внушить больше — мне или себе?

Вот именно сейчас, в момент, когда женское утишение сливается с моим, мужским отчаянием, я обрастаю чувствами с новой силой.

Просто она становится родной. Словно мать.

— Ты ведь любишь меня?

— Я люблю тебя, милая.

Слёзы всё-таки заполнили глаза. И она прятала их, как я прятал нескончаемые свои переживания о том, как... как мы будем жить с ней.

— Ты ведь сама знаешь это.

Мы просидели так совсем недолго. Рёв машин перестал мозолить уши. Занавеска уже не прогуливалась по комнате вместе с ветром — утихло всё, будто и не было.

— Снимай майку.

Я косо посмотрел на неё.

— Зачем?

— Я купила хорошую мазь. Сейчас будем втирать тебе в спину.

Челюсть открылась, как при тройничном нерве. Вот уж не думал. Не ждал такой заботы. Словно эта маленькая комнатушка — моё собственное логово Бога, в которого я до сих пор не могу поверить. В отличие, от Славы.

— Эта мазь обладает согревающим эффектом. Так что я мажу — и ты сразу ложишься под одеяло. А то застудишь — усугубим в десятки раз. Всё понятно?

— Не всё.

— И что же?

— Чем я такое счастье заслужил?

Она рассмеялась, убрав с моего лица волосы.

— Подстричься бы тебе. Зарос так сильно.

Почему-то желание перекреститься вновь переполняло — и уже до шеи, как минимум.

— Как скажешь.