Взрослый

Кругом всё в пыли. Пыль на тумбочках, телевизоре, подоконниках. Пыль на столешницах. Да я сам будто оброс пылью вместе с мебелью постсоветского производства, которая делает последние вздохи и держится на вязких соплях. Уборка здесь делалась явно до моего прихода, и очевидно, что до прихода Палермова. Повсюду стоит вонь — воняет пропавшим сыром, покоившимся плесенью. Воняет пропавшей в какой-то степени жизнью. Воняет моей скорбью по нашим с ней встречам.

И постоянно воняет порохом — или я себя накручиваю?

Своевольно октябрь пытается убить меня — начался он паршиво, и это ещё преуменьшено. Начался он вообще без каких-либо звуков — и это похуже любой ссоры, которая для меня как удавка на шее. Да, вот в такого сентиментального дурака я превратился — она собственноручно меня таким сделала. Без сожалений и без понесённый на нежных плечах ответственности.

Слава ведёт себя как ребёнок. Она либо забыла меня вовсе, либо настолько горда, чтобы взять и набрать чёртов номер, прослушать гудки, дождаться ответа и сказать, что она, сука, скучает. Да нет, с хера ли ей нужно это делать? У неё там, наверное, новый парень, только пальчиком поманила указательным, а безымянный протянула, чтобы примерить предложенное обручальное кольцо, явно в несколько десятков раз дороже моей печени.

Я сбился со счёта — сколько раз пытался набрать, хотел написать, но стирал все любовные признания и междометия, которые строчились в порыве злости или опьянения — иногда и того, и того. Видно, недостаточно пьян был, чтобы всё-таки отправить.

Дни показывают, что у меня стоит табу на девушек, которые... на всех девушек. Я бы и хотел возглавить чьё-то сердце, чувства к ней променять на забвение, но никак! Никак! Никак! Продолжаю выкручиваться. Пахать. Ждать. А ждать для меня — садизм в чистом виде. Да легче дуло к виску поднести, чем жить в вечном ожидании.

Может, действительно приворот? Нельзя же стать настолько помешанным, чтобы возможность донести ей сумки из магазина до дома — моя единственная цель в жизни.

Сейчас я натирал зеркала, вытирал пыль сухой тряпкой, мыл полы, чтобы не задохнуться от спёртого воздуха — я просто пытался хоть чем- то себя занять. Сегодня халтуры не предвиделось. Но денег на пару дней хватит.

— Ты что, решил прибраться? — позади послышался голос малого, который убежал куда-то совсем рано.

— Как видишь.

— Круто! А то в квартире редкий срач.

— Кто ещё развёл, по-твоему? Один я? Или ты со своими малолетними друзьями тоже этому посодействовал?

— Да я же ничего.

Пьяным он выглядит посмелее — и деньги в карты проигрывает, и нарваться на неприятности может, если взять во внимание ещё и относительно тощее тело, хилые руки и рост — низенький как моя Слава. Сверху рукой замахнёшься — и он труп.

— Я вот с матерью встречался.

— И как она? Не убедила вернуться под родительское крыло?

— Нет, этому крылу — тюрьма синоним. Кстати, мама продукты передала. Посмотри, два пакета.

— Да, щедро с её стороны.

— Ещё я купил тебе водки.

— Мне?

— Ну, если точнее, нам. В прошлый раз ведь ты покупал.

— Да, я покупал себе.

— И угостил меня. Сейчас я угощу. Я добро помню. Тут немного, правда. Но на неё была скидка — я и подумал, что пол-литра на двоих в первой половине дня даже полезно будет!

— Закусить хоть есть чем?

— Говорю же — два пакета мать передала! Плюс я ещё полосатика прикупил с тунцом. Так что я немедленно отправляюсь разбирать всё это. Когда тебя ждать?

— Сейчас мусор вынесу и буду.

— Давай, солдат.

— Смотри, чтоб сам солдатом не стал.

***

Малой гремит стаканами. Моет посуду, что бывает крайне редко. Растёт или на месте не сидится?

Ещё немного — и я поцелую кулаками стену или лицо первого встречного в каком-то тёмном переулке. Я не могу понять, по ряду каких причин меня почти не берёт водка — или я часто пью, или сейчас недостаточно выпил, или голова настолько заполнена Славой, что полная непроходимость алкоголя.

Звуки гремящих стаканов как навязчивые мысли. У меня сносит крышу. Я не могу находиться в постоянном ожидании. Я должен, обязан знать — кто я сейчас для неё и сколько ещё мне ходить на четвереньках?

— Красивая твоя баба? — спрашивает малой, усаживаясь на свой табурет.

— Красивая.

— Говорят, баб воспитывать надо. Особенно красивых, чтобы понизить их требовательность.

— Однозначно надо.

— Так возьми и воспитай. Тут, скорее, перевоспитать.

— Дай парочку оплеух, вставь мозги — и дело с концом.

Точно. Точно. Голова немного ходуном ходит, а руки периодически трясутся, но адекватность никуда не делась.

— Уходишь?

— Да.

— На обратном пути купи воды газированной. А то что-то по шарам ударило в этот раз. Палённая была, наверное, поэтому и продавалась со скидкой.

— Смотри, чтобы по печени не ударило.

***

Свежий воздух проветрил мозги, угомонил и поставил на место — жаль, что не рядом с ней.

Полупустой автобус останавливается на седьмой станции. Я выхожу, сбивая дыхание. Улица встречает меня не очень гостеприимно — в этой части города надрывистый туман, словно выпроваживающий меня отсюда. Куда подальше, лишь бы не к своей девочке.

Иду к её дому, обходя стороной маленький рынок.

Всё-таки нужно позвонить. Вдруг я действительно стану нежданным гостем... Нет, о таком дерьме даже думать не надо. Помимо меня она целуется только с толчком, и я не против.

Сейчас наберу... Да нет, не наберу. Так запрусь. Пусть выпроводит меня, если силёнок хватит.

Смутно пытаюсь вспомнить код — почему-то именно сейчас цифры вылетели из головы. Кажется, семьдесят три. Сейчас увижу. Нажимаю. Сработало.

Пару тёмных этажей вверх — и я на месте. Стою как отшибленный. Смотрю на дверь, будто сканирую. Да ни черта я не сканирую. Просто понять не могу, сколько в ней высокомерия, гордости, обиды, если она не может сделать первый шаг?

Я стучу в дверь. Стучу. Стучу. Прекращаю, чтобы не выломить её к чертям. Сейчас откроет.

Я увижу её и агрессия исчезнет — или возродиться с новыми силами. Чёрт.

Дверь заскрипела, и эти секунды показались мне если не вечностью, то столетием.

Или я давно её не видел, или крыша в очередной раз едет.

— Не помешаю?

— Помешаешь.

Она прикрыла дверь и вышла наружу.

— Может, ты перестанешь вести себя как ребёнок? Я уже ночами не сплю, всё думаю, когда к тебе вернётся хоть какой-то процент чувств.

— Ночами не спишь, зато пьёшь...

Видно, полтора часа на маршрутке водку не выветрило.

— Пью.

— Да, я чувствую.

— Я так сильно провинился перед тобой?

— Нет! Это я перед тобой провинилась! Тем, что я такая — безалаберная хозяйка.

— Да что ты будешь делать! Да насрать мне какая из тебя хозяйка, понимаешь? Тебе семнадцать лет!

— Да, мне семнадцать и я уже почти инвалид. У меня постоянно рвотные позывы. Я не хочу, чтобы ты жалел меня и наблюдал за этим.

— Да что ты несёшь? Я не жалею тебя, я переживаю. Понимаешь, в чём разница? Неужели ты готова всё закончить только потому, что увидела в моих действиях жалость?

— Нет... Нет, я не готова.

Она кинулась ко мне немедленно, обняла настолько, насколько сил хватало — только на это и хватало. Кажется, я поднимаюсь с четвереньках на задник лапы.

— Я так долго ждала, что ты позвонишь...

Болезненно близко.

— Самой звонить совсем не хотелось?

— Совсем-совсем.

— Я так и понял.

— Почему ты приехал? — несвоевременно удивилась она.

— Потому что не могу поставить амбиции выше наших отношений. В отличие от кое-кого.

Слава чуть отошла — за пару минут печаль в глазах сменилась счастьем в улыбке. И вся моя злость прошла. Сменилась оцепенением от возможного перемирия.

— Так?

— Мы сейчас не сможем посидеть у меня. Просто...

— Солнышко? — Славу перебил крик мужского грубого голоса — и я как будто попал в самый адский сон.

— Что за чёрт, милая?

Она только и успела взмахнуть ресницами, как к нам вышел мужчина лет пятидесяти — крупный, с меня ростом.

— Не чёрт, а Станислав Юрьевич — отец этого юного дарования. А вы?

Пришла беда. И кучу раз я мог представить знакомство с отцом Славы — но чтобы так сразу, после нашего с ней примирения?

— Богдан, — представился я, после чего он сразу же пожал мне руку, — жених этого юного дарования.

Да, громко сказано, но я хоть сейчас готов. Все замерли в странном ожидании.

— Жених, говоришь?

Вот и подъехала социальная пропасть в виде отца девочки лет семнадцати, который печётся о ней так же, как и я, но только с рождения.

— Тогда проходи, женишок. Знакомиться будем. Кажется, я полностью протрезвел.