Взрослый

Запах сигарет намертво прилип к воздуху. Казалось все вещи вокруг были прокуренны — даже оконные стёкла в моей комнате и двери.

Почему так получилось, если Богдан выходил курить на балкон, непонятно.

Кажется, сквозь сон я молила Бога о том, чтобы утро не наступало. Впервые за долгое время я чувствовала себя защищенной настолько, насколько могу себе позволить.

Я знаю Богдана так мало, но почему-то верю всем словам, которыми он одаривает меня. Да, глупо верить словам. Ещё глупее — словам мужчины. Но мозг заключил соглашение с сердцем. Теперь они за одно

— за то, чтобы позволить мне полюбить его больше, по-настоящему, не глупой детской влюблённостью.

Возможно, я когда-то сильно об этом пожалею, но я рискну и доверюсь ему. Наверное, кроме самообладания, мне уже нечего терять.

Я тихо прокручиваю ключ, чтобы дверь открылась. Вдруг Богдан ещё не спит. Направляюсь в гостиную, чтобы проверить. Его нет.

Неуверенным шагом плетусь на кухню, где Богдан уже хозяйничал, не стесняясь. Нарезал хлеб. Заваривал чай.

Я не осмеливаюсь подойти ближе. Как дура стою в проходе, внаглую наблюдая за действиями мужчины... За ним самим.

Неужели я действительно позволила ему переночевать у меня? Я так теряюсь, когда нахожусь с ним рядом, и всё, абсолютно всё начинает давить и словно высасывать жизненные силы.

— Долго же ты спишь, — заметил он, чему я искренне удивилась.

— Разве? Сейчас только девять. Во сколько ты встал?

— В семь.

— Почему так рано?

— Я думал тебе на пары идти.

— У меня вторая смена, — напомнила я, садясь за стол.

Богдан посмотрел на меня. Глаза у него светлые, добрые — но моментами дикие. Теперь даже чаще, чем я замечала раньше. С точностью сложно определить, внимаем ли он вообще.

— Прости. Забыл. Не очень внимательный парень тебе попался, — улыбнулся он, повернувшись ко мне.

Вся кухня пропиталась ароматом сигарет и ядовитого мужского одеколона. Я послушно сидела на стуле, прижав согнутую в колене ногу к груди и обнимая её руками. Благо, длина ночнушка позволяла. Тоскливо и неотрывно смотрела на него, стоящего ко мне спиной и добавляющего третью ложку сахара в чай.

— Надеюсь, для тебя достаточно сладкий, — произнёс Богдан, осторожно ставя горячую, наполненную доверху кружку на стол.

Я не могу понять точно, но что-то не так. Богдан слишком серьёзен, слишком мало улыбается, глядя на меня. Сразу же жуткая тахикардия одурманила тело. Я не знаю, что говорить. Не знаю, как говорить. Но я хочу знать, что стало причиной сдержанной и скрываемой озлобленности. Дай Бог, чтобы не я.

— Всё в порядке? — я всё-таки решилась узнать, ведь я имею право, я хочу узнать его вдоль и поперёк — что может его расстроить, разозлить и успокоить.

Богдан сел рядом. Глянул на меня и ласково, и сурово — или мне только кажется? Спокойствие в его глазах выливается немой истерикой в моей голове.

— Конечно. Что может быть не так?

— Не знаю... Ночью ты был посговорчивее. Кажется, у тебя сейчас настроение как у тучки. Поэтому и спрашиваю.

Я волнуюсь. Возможно, слишком быстро воображаю и надумываю, но так сильно переживаю за него. Ведь мне мало чего известно. Я не знаю его полностью и даже на малую часть, но это не останавливает мою влюблённость, с каждой секундой которая разрастается внутривенно, несущаяся вместе с кровью по артериям.

— Знаешь, у меня такое ощущение, что я никогда не стану тебе ближе,

— продолжила я, не пытаясь быть милой — скорее честной. — Я понимаю, что прошло очень мало времени, но ты... Очень сильно дорог мне. Уже сейчас.

Я никогда не могла представить чужой взгляд настолько осознанным и вовлечённым в мои слова.

— Я очень сильно влюблена в тебя, — это признание звучало во мне отголосками так часто, но произнести его было сложнее, чем казалось.

Пожалуйста, не будь сильнее, чем я вообразила, ведь ты сможешь уничтожить меня. Ты уже можешь.

— Я глупая, если говорю тебе всё это.

— Нет, милая. Ты глупая, если думаешь, что никогда не станешь мне ближе. Разве может мужчина влюбиться в девушку и полюбить человека сильнее, чем я тебя? Я могу рассуждать об этом часами, но тогда точно опоздаю на работу.

Я никогда не чувствовала себя настолько важной и разбитой одновременно. Мужская ладонь накрыла мою, немедленно вспотевшую.

— Знаешь, последний год жизни буквально убивал меня со всех сторон. Вряд ли тебе будет интересно, но я уже совсем отчаялся.

— Мне интересно. Я очень хочу узнать тебя. Расскажи мне хоть что-то.

Я была готова умолять, лишь бы разделить с ним несколько печальных воспоминаний.

— После армии всё поменялось. Девушка предала. На работе, естественно, меня никто не ждал. Но всё это побочное. Добило то, что лучший друг сбросился из окна своей квартиры, — Богдан замолчал, сглотнув.

— Почему он сделал это?

— Из-за любимой девушки. Её изнасиловали. Он смог через это переступить, а она не смирилась. И покончила с собой. С этим уже он не смирился. Тогда я понял, что в моей судьбе уже всё потеряно: батя пьёт, матери дома не бывает почти, людей, что были мне дороги, не стало. В двадцать один я начал спиваться. Пил палённую водку в гараже с друзьями по вечерам. До утра отсыпался в нём же. Бывало подворачивалась халтура — груз перетаскать или кому-то колодки в машине поменять. И всё заработанное я снова тратил на выпивку. Всё шло в одинаковом ритме почти год, пока друзья не предложили съездить в Одессу. Был лишний билет. И чёрт его знает, как я согласился, ведь не хотел этого, а в кармане рублей двести от силы.

Я не знаю, отчего хочется плакать, но сдерживаться не получалось. Машинально губы целовали мужские длани поочередно — само сознание покидало меня.

— Клянусь, я ждал тебя задолго до того, как увидел. Ты — это компромисс, который мне предоставила жизнь. И сейчас я думаю о тебе постоянно. Ощущение, что я думал о тебе даже до того, как узнал тебя.

Богдан перехватил мои иссохшие руки и прижал ко лбу, присев на колени передо мной.

— Я подыхал и физически, и морально. Пока не встретил тебя. Я люблю тебя больше, чем ты можешь себе представить. Теперь вся жизнь пуста, если проходит без тебя.

Я чувствовала сухую кожу на его лице, он видел мокрую на моём.

— Я попытаюсь дать всё, что тебе нужно, слышишь? Я слышу и буду с тобой, родной.

— Не верю я в Бога, но почему-то уверен, что ты — его милость, посланная мне безвозвратно.