Взрослый

Острый взгляд Богдана превращал меня не просто в рассеянную дурочку, но и максимально безрукую и неуклюжую. Пока делала чай, разлила кипяток на пол. Затем на стол, чуть ли не задев его сжатую в кулак ладонь. Рассыпала соль, перепутав с сахаром. Потом и сам сахар.

— Сколько тебе сахара класть? — тряпкой вытерев все свои проколы, оставившие следы на всевозможных поверхностях кухни, наконец спросила у него.

— Нисколько. Я пью несладкий, — привычным для себя хрипом ответил Богдан

— Несладкий? — переспросила я, не сумев скрыть выступившие следы улыбки. — Ладно.

— Чего улыбаешься?

— Просто не знаю, какой смысл тогда вообще пить чай.

— Честно, чай меня волнует в последнюю очередь.

— Зачем тогда пьёшь его?

— Думаешь, мне сразу перейти к делу?

Оцепенение взяло верх над моим телом. Спокойствие разбилось о стекло в виде его слов и взгляда — уже не такой ласковый, каким был днём — наоборот — суровый и раздражённый, словно влюблённость погасла в разы быстрее, чем загорелась.

— К делу? Ты сейчас серьёзно, Богдан?

— О чём ты подумала, детка? Ты там на лестничной площадке что-то говорила о бутербродах с чаем. Не думал, что это вызовет в тебе такую реакцию, — уголки суховатых губ поднялись, создавая на его лице настоящую мужскую, даже мужиковатую улыбку — симбиоз циничной насмешки и сиюминутного раскаяния.

Как же глупо я себя веду. Не о том думаю. Не так воспринимаю его слова и действия. Я заведомо проиграла во всех наших с ним последующих
битва, единственный верный выход из которых — утихомириваться, чтобы не чувствовать себя ещё больше зажато и ущемлёно, чем есть на самом деле.

— Дурак. Я же совсем о другом подумала.

— О чём же это?

— Когда мужчина хочет «переходить к делу», на ум приходит только одно.

— И при этом ты называешь меня дураком, глупая? Не бойся, несколько недель, как минимум, этой теме не вылететь из моих уст, если только ты сама не будешь готова.

Щёки разгорались, а давление повышалось в считанные секунды. Свёртываемость крови ухудшалась, вместо неё колени и локти заполнялись грязной водой.

Богдан сидел неподвижно, только и делая, что бессовестно смотря на меня. Я ловлю его взгляд, повёрнутая спиной, с боку, делая бутерброды с сыром — как угодно. Я горю. Горю. Стесняюсь своего собственного дыхания, оно сейчас кажется ужасно громким и беспокойным. Так и есть.

— Я не хочу об этом говорить с тобой.

— Я не настаиваю, детка. Не переживай. Но только с кем, если не со мной? У тебя в запасе ещё кто-то? Учти, я уже на той стадии, когда головы разнесу каждому и сяду лет на десять, плевать.

Не могу понять сразу — действительно ли он так серьёзно сейчас или шутит, но каждое его движение такое резкое, а тон раздражённый, но в то же время спокойный, с каким не доводилось встречаться раньше.

Иногда спокойствие одного человека хуже вечернего шторма и утренней бури. На несколько секунд стало страшно. Секунды превращались в
минуту по мере возрастания большой стрелки на настенный часах. А позже — момент словно стал нескончаемым.

Я боюсь Богдана. Действительно боюсь. Словно предо мной сидит мужчина, слепленный самим сатаной. И к нему в дверь я собственноручно постучалась, надеясь на гостеприимство и ласку.

Но ласка, что сделана истинным дьяволом, хуже распятия.

— Ничего мне не ответишь?

— Ты как моя бабушка, — всё, что мне захотелось — перевести всё в шутку.

— Люблю тебя? А с каждой минутой, проведённой рядом, ещё больше?
— я стояла возле него неподвижно, походя на воспитанницу снежной королевы, а Богдан, взяв меня за холодное запястье, лёгким движением потянул всё тело к себе на колени.

Каждый раз растерянности перед ним превышал предыдущий. Опять кидает в жар, независимо от того, что ладони и ступни ощущают на себе смерть при крушении того самого Титаника - так холодно, так мокро и так неизбежно.

— Не понимаешь, о чём говоришь. Она когда-то пыталась вправить мне мозги, говоря, что новые телефоны без кнопок — брак от производителя.

Он рассмеялся, превратившись сиюминутно из приспешника сатаны в радостного ребёнка.

— Серьёзно? Так говорила?

— Да, слово в слово, правда. Я не успела ей объяснить, что это не брак, раз объясняла ей, что это вовсе не брак.

Лицо Богдана сменилось — за одну минуту оно выдавало тысячи эмоций, и ни одну из них я не могла поймать.

— Мне очень жаль, милая, — не изменяя себе, прохрипел он, но выдавая из глубин голосовых связок нежные ноты, совсем немного, но они были.

— Ничего.

— Откуда шрамы?

— Что? — не поняла я, а он обхватил своей закаменелой ладонью моё плечо, которое сразу стало убежищем для беспризорной толпы мурашек.

— У тебя огромные шрамы на левой руке. Я спрашиваю тебя, откуда они?

Сразу же память огрели воспоминания, словно кипятком по коже — резко и мучительно. Шрамы, оставленные на всю оставшуюся жизнь, никогда не оправдают ту, другую боль.

Страшно. Страшно вспоминать и возвращаться даже мысленно в то время.

Не меньше десятка бессонных ночей. Пропитанные слезами щёки и подушки.

Бабушкины молитвы.

Постоянная паранойя и боязнь того, что со мной повторится это ещё, ещё и ещё.

Меня изнасиловали.

И если бы это причинило лишь душевную боль — я бы помыла руки, как после ужина с мерзким послевкусием во рту.

Боль ноющая. Внизу живота и в недрах разума — не знаю, от чего было хуже, но она уничтожала меня.

— Ну? Не хочешь рассказывать?

— Нет. Не хочу. Вряд ли тебе понравится ответ.

— Не бойся. Я толстокожий.

Признаться Богдану в том, что меня изнасиловали — всё равно что облить себя канистрой бензина и пойти погреться у костра — неразумная кончина.

— Я не готова, — говорю, ощутив в горле тяжёлую горечь.

— Ладно, детка, как скажешь. Я лишь надеюсь, что со мной у тебя не будет ни повода, ни желания это делать.

— Не будет. Я знаю это.

Моя скованная ладонь легла ему на щёку, исследуя щетину, словно неизвестную местность на карте.

Так хотелось поцеловать его самой — первой. До остановки сердца. Нескончаемой артралгии.

Он целует меня первым, большим пальцем правой руки блуждая по моим многочисленным шрамам. Я сидела расслаблено и чувствовала, как Богдан поднимается и прижимает меня к ободранным стенам возле столика.

— Хватит, Богдан, — стараюсь погромче прошептать, потому что колени сжимаются и трясутся сами собой.

— Прости, — он отошёл на расстояние нескольких сантиметров, сквозь которые дыхание его превращалось в рёв разгневанного дракона. — Слишком уж я несдержанный.

— Всё в порядке. Я постелю тебе в гостиной.

— В гостиной?

— А где ты хочешь?

— Было бы хорошо, если в своём сердце. Этот вариант меня устраивает больше.

— А ещё говоришь, что ты толстокожий.

***

Д

олго не удавалось заснуть. Причиной тому крепкий чай и Богдан, лежащий на диване в соседней комнате.

Пальцы, живя своей собственной жизнью, отрывали кусочки обоев возле кровати. Мне холодно от рождаемого чувства страха в лёгких. Ночью всё воскрешает. Надежда и страх сливаются воедино, притворяясь сестрой и братом. Не понимаю, чем всё-таки дышу больше — беспокойством или Богданом.

Я влюблена. Расстроена. Насторожена. Я вижу в нём — олицетворение самой настоящей мужской силы, которая подтверждается нежностью.

Нежностью ко мне. Но мне страшно. Любой человек, идущий против него
— подсудимый, каторжник, смертник.

Я стараюсь верить ему, как никому раньше. Не он меня изнасиловал, параллельно в себе рисуя картину хорошего человека. Иногда даже плохие на такое не способны.

Богдан не сделает со мной такого.

Не сделает. Не сделает, точно. Он честный. Добрый. Сильный. Наверное, одним словом — другой. Как же я надеюсь, что эта немыслимая сила не пойдёт против меня. Я не выдержу. Не выдержу быть обманутой им.

***

Крайне тихо, стараясь не скрипеть полом, прохожу в гостиную, но нахожу Богдана на балконе, в одним трусах и сигаретой во рту.

— Не спишь? — спросила я, ступив носками на холодную серую плитку.

— Глупый вопрос, если ты тут.

Стесняюсь саму себя. Растрёпанных волос. Сонливого, немного охрипшего голоса, обычно который присущ ему самому.

— Ты почему не спишь, милая? - он сделал акцент на слове «ты», заставив неосознанно почувствовать себя виноватой.

Ветер направлял дым, исходящий из его рта, мне в лицо — немного мерзко, но не больше, чем от красной фасоли в банке. Значит, я переживу.

— Не могу. Знаешь, очень сложно заснуть, когда ты находишься в моей квартире.

Богдан усмехнулся так, словно я болтаю глупости и не по делу.

— Мне уйти? — спросил он, приблизившись ко мне.

— Тогда я точно не засну.

— Да и я тоже.

— Можно задать тебе вопрос?

— Ты его уже задала. Спрашивай. Что угодно.

— Скажи, почему ты расстался со своей девушкой? Ты много раз упоминал о том, что у тебя были отношения, — я набралась смелости, чтобы спросить о том, что мне действительно интересно узнать. — И, вероятнее всего, серьёзные?

— Ты правда хочешь это знать?

Я одобрительно кивнула, присев на старенький стул.

— На самом деле, там нет ничего интересного. Знаешь, есть такой стереотип о том, что девушка обязательно изменяет, когда парень уходит в армию.

— Если честно, я такого не слышала.

— А я слышал и даже самолично стал тому подтверждением. Стало до жути неловко.

— Прости, я ведь не знала. Мне жаль.

Богдан взял меня за руку. Всё-таки неимоверно спокойно видеть его рядом — он скала, неподвижный тыл, за которым ты уверенно можешь ослабеть. Я не могу понять, почему меня так к нему тянет. С самого первого дня.

— Разве можно жалеть об этом? Возможно, я бы не встретил самую прекрасную девушку в мире, но зато продолжал бы отращивать себе рога. Измена в её лице — всего лишь вопрос времени.

— Зачем тогда вообще заводить отношения, если «верность» — пустое слово?

— Дело не в верности. Она вообще не входила в круг приличных девочек. Но суть в том, что я сам жил в лживых реалиях.

— Как это?

— Был уверен в том, что она такая только со мной. Да бараном был, если двумя словами.

Богдан присел на корточки, не выпуская моей руки. Всё его мужское нутро было направлено в мою сторону. В который раз не могу разобрать какой он — серьёзный или расслабленный.

— Но сейчас это всё не имеет смысла. Пару дней с тобой перекрыли годы серьёзных отношений. Я вовсе и не помню ничего, что было до тебя. Поклянись, что это действительно не приворот грёбаный, а то я действительно начинаю сомневаться.

— По-твоему, меня просто так полюбить не за что?

— По-моему, Слава, тебе пора спать. Я слышу недовольный тон, предвкушающий полуночную ссору. А я бы предпочёл обойтись без неё.

— Знаешь, у меня в жизни тоже всё не очень хорошо было.

— Слушать про твои прошлые отношения я не намерен, даже если тебе сильно хочется. Давай остановимся на том, что у тебя есть парень здесь и сейчас.

— У меня появился парень?

— Разве нет? — удивлённым тоном поинтересовался Богдан, твёрдо встав на ноги.

— А как я должна понять это? Понять, что ты появился в качестве моего парня?

— Хм, давай подумаем. Может, по моим поступкам? По моему отношению к тебе? По тому, что я ночую в твоей квартире? Разве всё перечисленное не кричит об этом, разрывая глотку?

— У нас в Одессе по-другому, Богдан.

— Как же? Объясни мне, недалёкому.

— Он может целовать тебя, спать с тобой, знакомить с родителями, бить кому-то лицо за тебя, но пока он просто официально не скажет, что он твой парень — он им не является.

Богдан внимательно смотрел на меня, стараясь не смеяться и держаться строго и сурово.

— Интересная теория. Действительно, баран. Думал, важнее стадия влечения к тебе, которая увеличивается в зависимости от проведённого времени вместе.

— Эй, я же шучу. Одесский юмор. Слышал про такой?

— Если быть точным, плоский одесский юмор, за который можно и схлопотать, не думаешь?

— Кажется, мне пора спать, — отрезала я перед тем, как убежать в свою комнату и запереться на ключ, для надёжности.

— Утро ещё наступит, — вслед крикнул Богдан, но отвечать я не посчитала нужным.