Взрослый

У меня упадок сил, затравленное состояние, будто я — объект для тестирования всевозможных ловушек для животных, жесточайших и убивающих в секунды. Беспомощная жертва беспощадных браконьеров. Каждое утро и вечер завязаны на мыслях о нём, которые истощают и наполняют светом одновременно. Богдан стал стрелочками моего циферблата, без которых существование абсолютно бессмысленно.

Пары закончились и наконец можно выйти на свежий воздух, не боясь опоздать. Радио уже не транслировало музыку, все учащиеся во вторую

смену стояли небольшими группками людей, курили и разговаривали, обнимались на прощание, но так и не могли разойтись, предлагая друг другу «ещё по одной». А на одной из лавок курила причина моей каждодневной печали, да ещё и не один, а с девушкой, с ненавязчивым макияжем и особо развитой наглостью, раз сидит возле чужого мужчины и мило с ним беседует.

Сиюминутно решаю разрушить эту паршивую идиллию, но мозг как будто парализовало полностью, а сердце уже подбирает себе инвалидное кресло, потому что его очень сильно, зверски, в один момент покалечили.

— Приветик, — особенно холодно и отстранённо поздоровалась я, подойдя к ним ближе.

— А вот и мой унылый пирожок пожаловал, — слова Богдана шли за ручку с сигаретным дымом, который смешивался с дымом его «подруги по скамье».

Удивительный человек. Найдёт попутчицу в любом месте. Прелесть!

— Привет, — проговорила девушка, закидывая ногу на ногу, так вальяжно и самоуверенно, будто бы я своим присутствием помешала им.

Я. Помешала. Им.

— Развлекаешься? — спросила я, не сдерживая эмоции, которые вязко растекались по крови.

— Спокойнее, родная. Я тебя ждал.

— И как? Дождался? — спрашиваю тоном недовольного посетителя закрытого кабака. — Ладно, я пойду. Кстати, чтоб вы знали, много курить вредно.

Чтобы не продолжать выглядеть, как молящая о спасении собака из приюта, я двинулась к центральным воротам. И единственное, что я услышала напоследок, это: «До встречи, Богдан».

Не понимаю, почему всё так происходит, и в душе разыгрывается целая трагедия, и боль множится в сотни раз всего лишь от зрелища, где с ним кто-то воркует.

— Слава, — зовёт он, но я не оборачиваюсь. — Слава, чёрт возьми, остановись.

Всё-таки Богдан догоняет меня на трамвайных путях, несмотря на мой ускоренный шаг. Берёт за локоть. Смотрит так пронзительно, резко превращаясь в эшафот, а я — в висельника, несмело взбирающегося на него с туго завязанной повязкой на глазах.

— Это что сейчас было?

— О чём ты?

— Я о чём? О твоих приступах, основанных на беспочвенной ревности.

— Беспочвенной? Ты серьёзно, Богдан?

— Да, я серьёзно, более чем. Я ждал тебя.

— Ты точно меня ждал? Мне показалось, что ты не один сидел.

— Она подошла, попросила прикурить, присела. Немножко поболтали. Всё.

— А больше не у кого было попросить прикурить? Ты у нас один на весь университет?

— Она вышла раньше звонка. Почти никого не было, Слава.

— Сколько же ты с ней так просидел?

— Да чёрт, родная, я не считал секунды, проведённые с ней, не знаю. Три сигареты с промежутком в пару минут, такой ответ подойдёт? Что дальше?

— Да нет, ничего, просто за «три сигареты» вы так много успели узнать друг о друге. Мало ли, может ты уже знаешь цвет её нижнего белья.

Расскажи мне, куплю такое же, может, для тебя это важно.

— Всё, что я о ней узнал — это имя, марку её сигарет и полное отсутсвие огня, — он резко замолчал, давая мне возможность ответить, но я замолкла вместе с ним. — Что мне ещё сказать?

Видеоматериала, подтверждающего мою невиновность, у меня нет, прости.

— Я и не прошу.

— Знаешь, что мне сейчас больше всего хочется?

— Я не телепат, чтобы знать это. Чего тебе хочется?

— Надавать тебе по шее.

— Так чего сдерживаешься? Давай.

— Просто не могу проигнорировать тот факт, что ты слишком милая, когда ревнуешь и злишься.

Богдан приближается ко мне вплотную, заставляя моё горло прочувствовать механическую асфиксию. Невольно он становился чтецом моего смертного приговора, обрекая меня на ещё большую влюблённость в себя.

— До недавних пор я думал, что это я слишком ревнивый, — проговорил он, кладя ладонь мне на волосы, параллельно с этим целуя искусанные губы своими мягкими и суховатыми.

Всё сжалось внутри. Целует, не церемонясь, не поджидая удобного момента, не спрашивая, хочу ли я вообще этого — он истинный диктатор моих чувств, ведь я настолько быстро ощущаю себя полностью в его руках.

Нам помешал только звук приближающегося трамвая, который заставил сойти с рельс побыстрее.

— Я влюблён именно в эти волосы, которые лезут мне в рот; именно в твой голос, который постоянно чем-то недоволен; и именно в тебя, родная. И мне уже непонятно, к счастью это или к сожалению, но это факт. А теперь просто представь, я вчера работал весь день, спал три часа от силы, потому что бухие малолетние ублюдки до двух часов ночи под окнами обсуждали, кто у кого тёлку увёл. И сегодня единственное, что мне хотелось, поскорее увидеть тебя, потому что я соскучился.

После двухчасовой дороги в пробках прождал тебя как пёс бродяжий полтора часа, чтобы в итоге ты вышла и устроила мне скандал.

Один из тех редких случаев, когда мне действительно стало стыдно. Стыдно от своего поведения, от неконтролируемой ревности, от того, что испортила ему настроение, когда наоборот должна была поднять его.

Принимаю целиком свою вину так легко, будто бы выпила бокал вина с ломтиком сыра.

— Прости, пожалуйста. Я не хотела портить тебе настроение ещё больше. Просто... Прости, я очень ревнивая.

— Не думай об этом, мне же не семнадцать лет.

— А к чему тут это? Мне вот семнадцать лет, и что ты этим хочешь сказать?

— Я к тому, что я достаточно взрослый, чтобы понять твои чувства.

— Тебе всего двадцать два годика, «достаточно взрослый».

— А тебе и восемнадцати нет, главный эксперт города в области возрастных категорий.

— Знаешь, что, Богдан? Смотри, чтобы я не вспомнила эти слова когда- нибудь.

— Когда-нибудь — это когда? — сразу же спросил Богдан, расплываясь в победоносной улыбке. — Когда дело дойдёт до самого ответственного момента? Ты об этом хотела сказать?

Я промолчала, но мысли мои казались намного громче, нежели несказанные слова. В моей голове это пронеслось безобидной шуткой, которая не должна переключать его внутренний светофор сразу же с красного на жёлтый, а то и на зелёный.

— Я ничего не хотела сказать.

— Мне кажется, именно это и хотела.

Противно об этом думать, даже отдаленные мысли, направленные в эту сторону заставляют меня сдерживать рвотные порывы. Хочется просто залить уши кипятком, чтобы не слушать разного рода интерпретации на эту тему.

Может, я и смогу спокойно принять, что когда-то, со временем ему понадобится то, от чего меня трясёт и колотит, от чего у меня неприятные мурашки по ногам, а в голове истеричные волны, но точно не сейчас.

— Не говори со мной об этом, Богдан. Не надо.

— Эй, ты ведь сама пошутила на эту тему. Я здесь ни при чём.

— Хорошо. Тогда закрыли тему.

— Я-то закрою тему, нет проблем, милая. Только объясни, почему у тебя даже шутки, связанные с этим, — он сделал чёткий акцент на последнем слове, — тем более из твоих прелестных уст, вызывают такую неадекватную реакцию?

Меня снова передёрнуло. Я не хочу, я не могу говорить о физической близости. У меня даже разговоры вскользь порождают немыслимую боль в спине и в ногах, страшные звуки просачиваются в уши, которые взамен этому предпочли бы оглохнуть.

— Я не хочу разговаривать об этом с тобой на улице, где полно чужих мне людей. И ты всё равно меня не поймёшь.

— Я пойму, только ты вовсе не пытаешься объяснить. В любом случае, не рисуй у себя в голове картину, где я — озабоченный мудак,
пытающийся побыстрее снять с тебя нижнее бельё и оприходовать под столом или на столе, или вообще... — он слегка улыбнулся правым краешком губ, прогоняя свой деловитый тон. — Поверь, я не настолько придурок, коим ты меня делаешь, чтобы в первую неделю отношений что-то требовать от тебя в этом плане. Тем более от тебя.
Тем более от меня. Можно ли это расценивать, как то, что я уже дорога для него и важна? Мне бы хотелось надеяться, что да.

— Ты проведёшь меня?

Не буду лгать себе, хочу оказаться дома, рядом с ним. Не хочу делить его даже с солнцем, лучи которого восторженно падают на черты его лица, делая его чем-то прекрасным, словно сошедшим с картин Богом.

Какой же он красивый. Жаль, что моей смелости хватает пока только на то, что произнести это курсивом в своей голове.

— Только если ты поведёшь меня самой длинной дорогой.

— Дорогой? Я думала, мы на трамвайчике проедемся.

— Но я бы хотел побыть с тобой как можно дольше.

— А разве... Разве ты не останешься у меня хотя бы на чай?

— На чай? Серьёзно? Ты позовёшь?

— Я... Я планировала, да. Ты не против?

— Неужели это свершиться?

— Что «это»? — остро отреагировала я, пытаясь найти в его словах двойной и пошлый смысл.

— Эй, я подразумевал то, что ты позовёшь меня к себе на чашку чая. А ты что подумала, глупышка?

— Ужасно грязные вещи.

— У тебя явно какие-то сдвиги на этой почве. Прекрати надумывать себе. Обещаю, ещё успеешь.