Взрослый

Постепенно асфальт покрывался каплями, напоминающими переспевшие гроздья винограда.

Небо разбрасывало поддельные ягоды по людским волосам и машинам, клумбам с гортензиями и дорожным знакам, гладким тротуарам и тем, что переполнены ямками, крышам кафе и жилых домов. В одной уютной и недорогой кофейне, стоящей возле университета, на открытой веранде, с семью от силы столиками, пряталась я.

Прохлада окатила всех, но особого значения этому я не предавала, продолжая покорно и трепетно ждать Богдана, — скоро я стану профи в этом деле.

Уже начало пятого, но его всё нет, а звонить и навязываться вовсе не хотелось. Даже если он где-то застрял, не в силах набрать мой номер и предупредить. Пусть он не придёт и сердце потерпит неминуемую катастрофу, помноженную на воображаемый выстрел в него же. Пусть.

Понемногу одолевает грусть и печаль. Наверное, от запоздалого осознания, что он всё-таки не пришёл и вряд ли появится. А я сижу здесь, прикованная к холодному стулу. Скрываюсь от дождя и непрерывно смотрю чрез окно на витрину внутри кофейни, на которой разложено множество пончиков с разной начинкой. Начиная от сгущёнки и заканчивая лимоном и кокосом. Видно, что жаренные во фритюре. И очевидно, что после одного такого мне точно станет плохо. Желудок не выдержит и капли жира и заноет, как вымирающий вид под

браконьерским обстрелом. Но нападающая печаль не оставила другого выбора — если он не удосужился согреть мне душу сегодня своим присутствием, то пускай вместо него будет фисташковая начинка с зелёным кремом поверх выпечки и горячий шоколад.

Да, я позволила себе маленькое и вредное удовольствие. Ненадолго, но всё же это спасёт меня от мыслей о нём, которые засасывали с головой, быстро и беспощадно, словно зыбучие пески.

Начинка болотного цвета случайно попала на ткань чёрного платья. Пришлось вытирать её одной единственной салфеткой, которую положили к десерту.

— Боже, как везёт, — выдавила из себя, не понимая, чего хочется больше — навзрыд смеяться или плакать.

— Ничего страшного, случается, - послышался знакомый голос, уже не искаженный помехами телефонной линии.

Богдан говорит не с другого конца города, он передо мной. Его присутствие побудило жар всего тела. Щёки моментально вспыхнули, краской залились все конечности, а кровь будто поблекла перед ним.

Из-за небольшого букета персиковых роз только сейчас обратила внимание на его руки — мозаика из рубцов на чёрствой коже.

Господи. Господи. Господи. Апатия проникает под кожу, несётся по течению крови. Мою шаткость перед ним можно было определить с двадцати метров даже слепому.

Всё, из чего я соткана в моменты, когда он рядом — нерешительность и застенчивость. Лишь второй раз мы видимся с ним, но я всё больше убеждаюсь в том, что при виде него — страх сжимает до хруста рёбер, до отдышки и нехватки воздуха.

Острый взгляд против моего отведённого. Колючие амбиции против моей боязливости, костёр которой разгорается при виде него. И горит, не прерываясь, будто тысячи рук подкидывают сутки напролёт в него дрова.

— Ты пришёл, — только и сумела констатировать данный факт, пытаясь скрыть только что появившееся пятно на платье.

— Мне казалось, мы договорились о встрече.

— Да, договорились, что ты придёшь к четырём, а не чуть ли к пяти. Можно было и предупредить, раз опаздываешь.

Чтобы я не чувствовала себя разбитой дурой, — мысленно добавила я, но озвучить не решилась.

— Извини, кроха, клянусь, я бежал, как мог. Сегодня целый день настроен против меня. Город стоит из-за дождя. Я погрызся с продавщицей в цветочном. Бабульке не по нраву было то, что я попытался взять букет без очереди в то время, пока другая бабка

подбирала пару ромашек к первому сентября для учителя своей внучки. У меня сел телефон почти сразу, как ты написала, где меня ждёшь. Да меня первый раз так колотило за последние года два. Я в армии на подъёме так не спешил, как к тебе сегодня.

Кроха. Цветы. Подъем в армии. Он служил в армии. Хотелось не упустить ни единого всплеска его оправданий. Таких искренних. Казалось.

Руки, державшие цветы, опустились и осторожно положили их мне на оголённые, уже трясущиеся от холода колени. Затем стянул с себя спортивную кофту, шибко накинул мне на плечи. В ту же секунду я почувствовала как мне в нос попадает симбиоз запахов — мужского одеколона и прокуренной почти до дыр ткани.

Он садится напротив. Сразу же закуривает, кидая полупустую пачку на влажный стеклянный столик.

— Мне долго ждать ответа? Я прощён? — слова ломились из его рта вперемешку с дымом.

Он такой красивый, когда курит. Пальцы твёрдо сжимают сигарету. Когда-то они точно так же, но ещё с большей прытью и полной победоносностью сжимали чью-то талию или тонкие запястья.

Зарывались в спутанных волосах. Проходились медленно по выпирающим ключицам.

И с девушкой, с которой его пальцы проделывали всё это, он расстался. Но вот курить так и не бросил.

— Если только не будешь меня больше называть «крохой», — довольно серьёзно попросила я, полностью влезая руками в его кофту.

— Серьёзно? Тогда мне придётся переступить через себя.

— Так переступи, — высоко заявила я, сразу же пожалев.

Кто я такая, чтобы претендовать на частичное крушение его мужского самолюбия?

— Переступить? Я могу, поверь, и думаю, что с таким неподвластным зверёнышем буду много раз это делать. Но в более серьёзных ситуациях, не в этом. Так что потерпи, ты свыкнешься с этим так же

быстро, как и я с фактом того, что ты вечно чем-то недовольная крошка. И будет по одному фактору, который нас друг в друге бесит. Равные условия для существования в одном мире на двоих.

Почему-то его слова меня так задели.

Да, мне много чего не нравится, но это лишь из-за того, что я боюсь.

Боюсь непроизвольной тяги к нему. За несколько дней он разрушил весь порядок моих мыслей, который я упорно в них наводила.

Может, потому что он был ко мне излишне добр — и это стало причинной моей вневременной влюблённости.

— Извини, не думала, что за столь короткий промежуток времени успела тебя взбесить. Можешь быть уверен, у меня это получилось не специально.

— Чёрт, вот опять ты недовольна. Я пришёл сюда, чтобы увидеть тебя. Я в принципе отложил дорогу домой, чтобы увидеть тебя. Вновь.

Перестала чувствовать сердце, которое то ли застучало, как под

бешеным напряжением, то ли вовсе застыло. Сложно было определить.

— Прости, — смутилась я, ещё больше, чем раньше. — Я не хотела.

Так сильно раздражать тебя, — хотелось продолжить, но женское чутьё подсказывало, что в миг такие извинения превратятся в утрирование, и мало что решат в пользу мира.

— С такими запросами будет сложно завоёвывать твоё горделивое сердечко, — открыто признался он, выкинув в урну неподалёку затушенный о ножку стула окурок.

— Тебе не стоит этого делать.

Не стоит и нет смысла, горделивое сердце уже зарождает в себе мученические плоды влюблённости.

— Я этого хочу.

— Хочешь разбить кому-то сердце?

— Я похож на сердцееда, который пренебрегает чужими чувствами?

Ты похож на шакала. А я на кролика, бегущего за ним, утопая в собственной наивной надежде, что он — не пойдёт против своей природы.

— Честно?

— Да, я ценю честность в людях прежде всего.

— Да, похож. Похож на того, кто в ящичке под кроватью содержит десятки душ. И я всего лишь «очередная», отдающая на этот склад свою.

Брови чуть ли не сомкнулись, такое недовольство было на его лице. Такое ощущение, словно сейчас он плюнет в сторону с такой мощью, что одного плевка будет достаточно, чтобы кофейня закрылась на реконструкцию. Озлобленный. Резкий. Суровый. Усиливающийся дождь словно описывал его душевное состояние. Был его союзником. Был ему подстать.

— Милая, я бы очень хотел, чтобы ты изучила меня вдоль и поперёк прежде, чем говорить, какой я. Пойдёт?

Богдан медленно встал на ноги, совмещая в своём взгляде непринужденность и дикость одновременно.

— Ты что, обиделся на меня? — поспешно спросила я, застыв в одной позе.

— Меня очень сложно обидеть. Но будь я более восприимчивым, даже не знаю, как среагировал бы на твои суждения, которые быстрее любых моих действий касательно тебя, — его безмятежно-грозный тон не мог не съедать с потрохами мне нервы. — Рад был увидеть тебя снова.

Сдержусь и не добавлю в конце «крошка». До скорого.

Уходящий в никуда силуэт растворялся молниеносно, не то от скорости его ходьбы, не то от выступающих слёз на глазах.

Словно нервы защемило. Все-все, какие только возможно. Бесчисленно повторяю про себя, что он вернётся, хотя бы для того, чтобы забрать свою кофту. Но, кажется, для него было лучше остаться в футболке под дождём, при этом оставив меня.

Кушать вовсе не хотелось. Да и желание жить резко пропало. Такое чувство, словно влюбляясь в него ещё больше, жизнь говорит мне «ещё один раунд не в твою пользу».

Кофтой я воспользовалась в полной мере. Пригодился и капюшон, спасающий мои без того растрёпанные влажные волосы; и карманы, в которых руки не просто пытались согреться, но и обшарпали каждый миллиметр в поисках чего-то личного, принадлежащего только ему. И всё, что мне попалось, — неработающая керосиновая зажигалка с изображением серебренного орла на ней.

Мне и этого было достаточно.

Не прошло и часу, а сокрушительное послевкусие его ухода только нарастало, расплываясь по всему телу. Лёгкие отказывались полноценно работать, каждый вздох давался с трудом.

«Ты забыл свою кофту», — нервно дыша, набрала я на мокром экране, уже подходя к подъезду дома. Жду пару минут, сжигающих всё моё естество внутри. Глупо надеюсь, что, может, именно в этот момент он набирает мне сообщение. И вот сейчас отправляет. Но чуда не произошло ни через минуту, ни через пять. Отправляю и с замиранием сердца жду ответа. Его ответа.

Желанным он стал для меня после второй встречи вживую. Желание касаться очерствелых рук. Слушать нелепые оправдания, почему он задержался, не предупредив. Всматриваться в едкий взгляд. Наблюдать за тем, как он наблюдает за мной. Давиться дымом мерзких сигарет.

Прошёл час. Два. За окном уже стемнело. Должно быть около девяти или десяти вечера. Не знаю. Забываю посмотреть на время, каждый раз проверяя, не пропустила ли я заветное сообщение.

Гуляй-гуляй, пока ноги отсохнут. Я злилась неимоверно, в душе плача, а снаружи раздирая пальцами губы в кровь.

Мне уже хотелось удалить его номер. Заблокировать. Написать гневное сообщение о том, что мне писать не стоит, назвав его одним из представителей всея мужского пола - как именно не придумала ещё, вариантов много. Но вибрация телефона резко вселила в меня жизнь, словно слеза феникса растеклась внутривенно, попадая на каждую внутреннюю рану.

«Я целенаправленно оставил её у тебя, чтобы ты не замёрзла».

«А ты не замёрз три часа под дождём гулять в футболке?»

«О чём ты?»

«О том, что можно было раньше ответить, а не спустя несколько часов», — отправила я, поспешно добавив: «Странно, вроде бы сегодня дождь, на море девочек не склеишь. Хотя, такому талантливому и обольстительному мужчине дай только цель, время и место значения не сыграют».

Сразу же отбрасываю телефон в сторону, боясь увидеть его ответа, который приходит с большой задержкой по сравнению с предыдущими.

«Родная, клянусь, мне очень интересно, чем ты слушала, когда я говорил, что у меня сел телефон?»

«Я не думала, что для зарядки телефона требуется столько времени».

«Для зарядки телефона может и нет. А вот для того, чтобы

добраться из одной части города в другую на маршрутке, которая ходит один раз в тридцать минут, в сильный дождь и стальные пробки - поверь, да».

Во рту опять появляется привкус горечи. Собственная неправота заставляет раскаяться в глубинах сознания.

Почти каждая ситуация, связанная с ним за этот ничтожно маленький промежуток времени, вызвала во мне стыд. И теперь даже ответить ему нечего.

«Претензии закончились? Или пытаешься придумать новые?»

«У меня ещё проблемы с суставами. Можешь выкрутить это так, что от постоянных тусовок с бабами».

«Ответишь мне?»

Нет, не отвечу.

«Ты безумно сложная, Слава».

«Мне будет очень тяжело».

Ставлю телефон в режим «не беспокоить», боясь что-то ему отвечать. Я выгляжу дурочкой. Глупой дурочкой. Влюблённой. Ревнивой, хотя ревность даже неуместна здесь. Для него...

Мне уже тяжело с тобой, Богдан.