Не нужна
Редкие звуки проезжающих машин, темнота, в которой растворялась вывеска клуба. Григорьева всегда приходила сюда, когда ей было одиноко, но если подсчитать, сколько раз в неделю она здесь появлялась, то можно сделать вывод, что Софья чувствовала себя одинокой всегда. Она понимала, что истинная причина такого частого посещения клуба состоит в том, что только тут её знают и ждут; только тут о чём-то просят или даже умоляют; только тут рады её видеть. Можно сказать, что она выросла здесь.
Софья не смогла остановиться на одной бутылке пива или попросту не захотела: изначальные планы о ночной прогулке изменились в корне и стали более масштабными. Она ни секунды не колебалась насчёт принятого решения, ведь это стало неотъемлемой частью её жизни уже давно, и она никогда не откажется от этого места, несмотря на полученные детские травмы.
Стрип-клуб. Он находился довольно далеко от их нынешней квартиры, но когда-то они с отцом добирались туда, просто перейдя дорогу. Софья помнит, как радовалась, когда отец взял её туда впервые, а не оставил дома одну на всю ночь. Пятилетней девочке было слишком страшно, поэтому, закатив пару истерик, дочь добилась обещания отца не оставлять её одну. Григорьева приняла это за какую-то заботу, детская наивность не искала подвоха, не давала думать о том, что провести ночь в клубе — это ещё хуже, чем остаться дома в молчаливой компании плюшевых игрушек.
Девушка до сих пор отчётливо помнит, как отец вёл её за руку и рассказывал о том, что ему нужно немного поработать, а Софа должна будет посидеть за дальним столиком и послушать музыку, что играет из колонок. Если захочет спать — пусть ложится прямо на диване, никто не будет ей мешать.
— А если ко мне подойдут взрослые дяди? — простота звучала тоненьким голосом из уст заинтересованной девочки.
— Не выдумывай, кому ты там будешь нужна? — отец слегка усмехнулся, а Григорьева сделала вывод: и правда, вероятно, на неё даже не обратят внимания. Даже сам отец.
Когда они подошли ко входу, девочка рассматривала всё вокруг и улыбалась охранникам, с которыми отец договаривался насчёт чего-то, что детский мозг не способен запомнить. Припоминает только, как один из них махнул в её сторону рукой и отец одобрительно улыбнулся, поблагодарив как словесно, так и денежно, а потом наклонился к дочери, взял за руку и провёл внутрь заведения. Софа молча изучала интерьер, подмечая, что гостей не так уж и много, как она предполагала, да и других детей здесь почему-то не было. Придётся играть одной.
Но придумывать развлечения самой себе долго не пришлось. Как только у Софы закончились салфетки, из которых девочка старательно складывала оригами, она услышала какие-то крики и увидела драку, что не была похожа на шуточную. Конечно, она испугалась, за что потом и винила себя, ведь не оказалась смелой, как изредка учил отец. Но больше она корила себя за то, что расплакалась, когда увидела отца с разбитым носом. Вероятно, он проиграл в этой драке, хотя Григорьева хотела бы думать, что он в ней вообще не участвовал.
Держа отца за руку и еле успевая перебирать ногами, девочка хныкала и смотрела себе под ноги, будто провинилась, будто это она виновата в том, что сегодня отцу не удалось поработать.
Она умоляющим голоском просила его, чтобы он больше не ходил туда, ведь это плохое место со злыми людьми, в хороших заведениях не бьются, а отец почему-то ухмылялся и был совсем не расстроен проигрышем. Тогда Софа не понимала почему, продолжала просить никогда не ходить в этот клуб, и только когда выросла — поняла, что главное не победа, а участие, а драться на самом деле не так уж и страшно, как может показаться на первый взгляд.
Отец не брал Софу с собой каждый раз — она и сама не хотела, но время от времени девочка просилась пойти с ним и никогда не получала отказ. Сначала страх, выбрасывающий дозу адреналина в кровь, заставлял переживать, но ей это даже нравилось. Софе было скучно расти в спокойной обстановке, она нуждалась в каких-то трудностях и вечных переживаниях, а с образом жизни её отца это не было проблемой.
Девочка буквально выросла в этом клубе. Это место было необычным, не похожим на другие, и Григорьевой это определённо нравилось. Чем старше та становилась, тем чаще она засматривалась на танцовщиц, не чувствуя за это никаких угрызений совести или стыда. Эти девушки всегда выглядели шикарно, были уверены в себе, распутство их только украшало, но Софа даже тогда понимала, что они полностью зависят от мужчин, а она не хотела себе такой жизни.
К пятнадцати годам девушка почти полностью потеряла интерес к подобным танцам. Ей надоело видеть, как богатенькие мужчины уводят танцовщиц в приватные комнаты, надоела та похоть, за которую девушки получают хорошие деньги. Софе не нравилась эта жадность к различным купюрам, хотя она сама получала на карманные расходы больше, чем танцовщицы могли заработать на пару дней. Но это другое. Софе просто повезло, она ни перед кем не унижалась и никогда не собиралась.
Одним вечером шестнадцатилетняя Софа сказала отцу, что сегодня идёт с ним — это не было редкостью. Последнее время девушка ходила в заведение ради общения с молодым барменом, у которого она выросла буквально на глазах. Тот нередко твердил ей о каких-то её травмах из-за такого воспитания, но Софа ни разу так и не поняла, какие травмы и откуда они взялись. А даже если начинала понимать, то заставляла себя перестать об этом думать и просила сменить тему, а тот понимающе кивал и выполнял просьбу.
— Я отойду на пару минут, — предупредила Софа, улыбаясь после оживлённого разговора и слезая со стула.
— Беги, — кивнул Лев, переключаясь на только что подошедшего клиента.
Софа даже не старалась найти глазами отца — ей было неинтересно, где он, как он и с кем. Она направилась в уборную по естественным причинам и сразу же зашла в кабинку, осторожно закрываясь в ней. Здесь было непривычно тихо, и ей не хотелось нарушать этот покой, поэтому все её движения были тихими и неторопливыми. После шумного зала и музыки в ушах звенело, Софа даже не сразу поняла, что она тут не одна.
Когда она прислушалась, то услышала, как в соседней кабинке кто-то стонал, тяжело дышал, ворчал, что-то хлюпало и отбивалось по стенке тесного пространства. Софа вздрогнула — стоны не были похожи на вздохи удовольствия, а скорее наоборот, на нечто неприятное и вызывающее отвращение, по крайней мере, так ей показалось. Она хотела было поспешить уйти, но вдруг услышала до боли знакомый голос и замерла. Ей показалось, будто она перестала даже дышать.
— Нравится, тварь? — спрашивал мужской голос, который перебивали женские тяжёлые вздохи. Он ухмылялся, не давал право на иной ответ, кроме:
— Да... — скулящее, сказанное на выдохе.
Софа в ужасе закрыла уши руками, не желая слышать это, но было уже слишком поздно: стоны и грязные слова навсегда отпечатались в её памяти, а оцепенение, предательски сковавшее тело, не давало сдвинуться, не говоря уже о том, чтобы уйти.
Она не рассчитывала на то, что услышит голос отца, ещё и в таком контексте. Софа бы с радостью стёрла эти фразы, а если бы знала, что всё так обернётся, то просто осталась бы сидеть за барной стойкой в приятной компании Льва. Но сейчас она не там и не смеётся, не чувствует себя комфортно. Софа скована необъяснимым страхом и чувством вины. Ей стыдно и мерзко, она никогда это не забудет, но никому не расскажет.
А сидеть тут было ещё более невыносимо, чем сбежать и впасть в забытье, поэтому, найдя в себе хоть какие-то силы и отголоски здравого ума, Софа рывком бросилась к выходу, открывая дверь только спустя пару секунд. Она никогда не забудет, насколько сильно тряслись её руки в тот момент, сколько эмоций она испытывала, и этот голос, что с каждой секундой въедался в память всё крепче: "тварь".
Сердце девушки не успокаивалось, даже когда уборная уже осталась позади. Софе явно не хотелось помнить события, что произошли в этой комнате, но забыть уже не получится, разве что на время. Усаживаясь обратно за стойку и поднимая безжизненные и напуганные глаза на Льва, Софа ладонью показывает цифру пять, и Лев удивлённо поднимает брови — та не пила раньше больше трёх шотов или же вообще растягивала удовольствие алкогольными коктейлями.
— Не спрашивай, пожалуйста, — раздражённо, дрожащим голосом цедит сквозь губы Софа и ударяет кулаком по стойке. — Быстрее!
А тот не смеет задавать ей лишних вопросов и делает, как та и сказала, пять шотов, иногда поглядывая на Софу и задаваясь вопросом: "что могло произойти за несколько минут, она ведь уходила радостной", но так и не спрашивает, огорчённо вздыхает, беспокоясь о судьбе девушки.
Лев всегда относился к Софе лояльно, когда не было заказов — говорил с ней, учил чему-то, а та внимательно слушала, ведь никто с ней не занимался, а бабушку она навещала редко. Она любила, когда Лев учил её каким-то трюкам со стаканчиками, смешивать коктейли; а когда просила, то он всегда без лишних слов наливал и смотрел на неё сочувствующим взглядом, пока Софа вливала в себя алкоголь, а после засыпала за стойкой от усталости, уложив голову прямо на руки. Она была благодарна ему за всё. Лев был хорошим другом в понятии Софы.
И вот этот друг в который раз наблюдает подобную картину и никак не реагирует, ведь знает, что Софу это не остановит. Он только шепчет ей:
— Аккуратно, — призывая к осторожности.
И пододвигает к ней шоты, видя благодарный кивок, а потом уже пустые рюмки. Так заканчивался почти каждый вечер Софы в этом клубе, а сегодня для этого была ещё и дополнительная причина, но бармену остаётся о ней только гадать.
Моральные травмы девушки, о которых говорил Лев, копились и отвергались самой Софой— она не признавала, что с ней может быть что-то не так, что какие-то события могли задеть её настолько, чтобы потом не давать спокойно жить. Она всегда была уверена, что сильна и непоколебима, поэтому, отправляясь в ораву своих травм, девушка улыбалась и предвкушала горьковатый вкус алкоголя на языке.
Поприветствовав знакомых охранников, Софа заплатила за вход и вошла в зал, где уже вовсю развлекались люди, и как бы ей не хотелось остаться незамеченной — это невозможно, ведь здесь её знал каждый. Ценность одиночества теряется в этом зале, на замену выходит избыток общения, навязчивые чужие руки, жаждущие потрогать, и пьяные тела, мечтающие отведать ласк, что Софа позволяла крайне редко.
Иногда ей казалось, будто она приходит вовсе и не в клуб, а в бордель, в котором исключительно для неё открыты все услуги за бесплатно — плати за вход и наслаждайся. Вот только иногда её это раздражало, ведь не каждая блядь, услышав отказ, отстанет с первого раза. Каждая девушка, находящаяся здесь, хотела её, а Софа желала только выпить и пообщаться с парнями, ведь с представительницами прекрасного пола разговор не вязался или же переходил во флирт с одной стороны.
Но одна девушка была навязчивей всех других — вечно кокетничала и откровенно клеилась. Так было и сейчас: поздоровавшись с каждой и предупредив, что сегодня присоединится к их компании позже, Софа рассчитывала на то, что о ней забудут и она сможет поговорить со Львом, но Ксюша остановила её на полпути и схватила за руку, прижалась к ней своим телом и закрыла весь обзор одной собой.
— Который день ты строишь мне глазки? — вздыхает Софа, останавливаясь и позволяя Ксении обнять себя.
— Который день ты не можешь меня оттрахать?
И это определённо звучало как вызов. Потускневший взгляд Софы стал заинтригованным и устремился на лицо девушки, а та, довольная собой, поглаживала её плечи и мысленно хвалила себя за то, что всё же смогла зацепить Софу способом, который целый день вынашивала в голове.
Софа с интересом и азартом смотрела на девушку, которая решила взять её на слабо, глаза Софы искрились, но лицо оставалось всё таким же равнодушным, лишь взгляд выдавал её желание опровергнуть сказанную девушкой фразу.
Ксюша быстро уловила изменения в её поведении, резво, будто боясь упустить нужный момент, впилась в её губы и отшагнула в сторону уборной, а Софа коротко ответила на поцелуй, почти сразу отстраняясь, ведь перед ней стояла другая задача, про поцелуи ничего сказано не было. Софе было плевать на чувства девушки, она ей ничего не обязана, а поцелуи — слишком интимная тема, ведь по-настоящему сладко целуются только по любви, количество которой в сердце Софы ничтожно.
Уже через минуту обе девушки были закрыты в одной из кабинок уборной, им повезло — сейчас здесь никого нет, ведь все собрались возле танцовщиц, выбрасывая из своих карманов банкноты разного номинала. Софа почти что силой заставила Ксению отстраниться от себя и сесть, стянуть нижнее бельё и раздвинуть ноги. Та вела себя слишком похабно и вызывающе, это Софу ни капли не возбуждало, а скорее бесило. Она видела в девушке только пылающее от желания тело, но ничего красивого найти в нём не могла.
Она просто трахнет её и оставит здесь, содрогающуюся от оргазма — другого исхода быть и не могло. Оставит, не успокаивая и не говоря приятных слов, ведь она просто выполнит то, за чем пришла. Странно, если Ксения рассчитывала на что-то большее — она не особенная, а такая же как и все, сердце Софы не замирало только от одного её вида. Номинант на эти условия ещё не найден, а Софа и не искала.
Когда пальцы Софы оказываются внутри разгорячённого тела, Ксения громко вздыхает и просто сходит с ума, а Софа не понимает — то ли ту правда так кроет, то ли девушка всегда мечтала стать актрисой. В любом случае это раздражает, учитывая тот факт, что они находятся в общественном месте и кто угодно может зайти в любой момент.
Ласковые слова и похвала срываются из уст той, а Софа это просто ненавидит — она и сама прекрасно знает, насколько Ксюше
приятно. Её тело определённо более красноречиво, чем она сама, ведь Софа сейчас испытывает только испанский стыд и никакого удовлетворения от нечётких слов, что больше похожи на некрасивые стоны.
Внезапно мозг Софы беспричинно теряет нить, связывающую девушку с реальным миром — теперь её рука двигается просто на автомате, а на самом деле она находится в своих воспоминаниях, которые невозможно забыть, как бы ни хотелось. Именно в этой кабинке несколько лет назад она слышала такие же грязные стоны и тяжёлые вздохи, именно тут непроизвольно дрожала и ненавидела своего отца. А сейчас Софа видит на месте отца себя, и осознание этого возвращает её обратно.
Она поднимает глаза на Ксению, а та откидывает голову назад и тут же кончает, громко вздыхая. И Софа не останется, не успокоит, не поможет прийти в себя. Она лишь поднимается и смотрит с презрением на девушку, которая растворяется в ощущениях. Опровергнув фразу Ксюши, удовлетворив её одними только пальцами, Софа смотрит с той же пустотой в глазах, лишь небольшая улыбка появляется на её лице. И та больше похожа на оскал.
— Тварь, — шепчет так, чтобы никто не услышал.
И Софе становится мерзко от самой себя, но это ненадолго. Почему-то произнести это слово казалось чем-то необходимым, и если Софа считает, что так ей станет легче, то она всегда делает это. Девушка с жалостью ещё раз осматривает Ксению и быстро уходит из помещения. Ей просто необходим перекур.
Зайдя за угол клуба, вдыхая холодный воздух, что тут же ободрял, Софа держала в руках сигарету и смотрела на дома, в которых витала жизнь, зимовали семьи и присутствовал уют. Затягиваясь, девушка бегала взглядом от одного окна к другому — она смотрела только в те, в которых горел свет, а их было немного, что неудивительно, ведь сейчас глубокая ночь.
Но Софа заприметила одно окно, где свет был тусклым, но, наверное, самым приятным и домашним. Это был дом, что стоял наискосок от облюбленного Софой клуба. В окне виднелся утончённый силуэт, вероятно, девушки — она сидела на подоконнике, а Софа курила и наблюдала за ней, хотя фокусировать взгляд было довольно сложно.
Очертания тела в окне приняли такой вид, будто девушка накрыла руками голову и теперь продолжала сидеть так. Наверное, у неё сегодня не самый удачный день. Да и у Софы, честно говоря, тоже, поэтому, с печалью хмыкнув, Софа затянулась последний раз и произнесла:
— Держись, подруга, — обращаясь к девушке, будто та её когда-нибудь услышит, — если что, окно рядом, как выйти — знаешь.
И Софа кинула бычок себе под ноги, притаптывая его и отправляясь внутрь заведения, которое хранило слишком много болезненных воспоминаний, вот только перестать тут появляться Софа всё никак не могла.
***
Согнув ноги в коленях и уложив на них подбородок, Соня сидела на подоконнике и думала о прошедшем дне. За дверью комнаты Татьяна с Мишей что-то громко обсуждали, но Соня не вникала ни в одно из сказанных слов, лишь ногтями по стеклу выстукивала какой-то незамысловатый ритм.
Экран телефона засветился, и внимание Кульгавой полностью переключилось на него — ей написал Дима. Соня не понимала, почему он пишет ей посреди ночи, ведь раньше никогда так не делал, да и когда она от него уходила, тот крепко спал. Но девушка всё равно была рада этим сообщениям, хоть пока и не знала их содержание — она была рада даже тому, что хоть кому-то нужна, а после унижений, которые она пережила, придя домой, сообщения от Дмитрия и вовсе работают как обезболивающее.
"Ты мне завтра будешь очень нужна", — Дима не томил, всегда переходил сразу к делу, дабы не терять драгоценное время.
Соня постаралась вспомнить, для чего именно она может понадобиться ему, но ей в голову так ничего и не пришло. Неужели она забыла о каком-то важном мероприятии?
"По какому поводу?"
"У моей дочери день рождения, я организовал праздник ещё месяц назад, пока помнил, а потом благополучно забыл. Вот только сейчас в голову пришло. Придёшь посмотришь нормально ли всё оформлено, она как раз твоего возраста примерно", — прочитав это сообщение, Соня сморщилась из-за абсурдности ситуации.
Ей было искренне жаль девушку из-за такого наплевательского отношения к ней со стороны родного отца, хоть Кульгавая и сама своего не знала. Мать так и не потрудилась рассказать о его судьбе, а Соня больше и не расспрашивала.
В голову девушки начали закрадываться разные мысли, а в душу — переживания. Оказаться на празднике дочери своего любовника звучало как бессмыслица, но противоречить Диме она не стала — просто посмотрит, оценит, конечно же согласится с тем, что декор подобран удачно и со вкусом, и уедет домой. Пересекаться с именинницей было необязательной задачей.
"А подарок?" — не унималась Соня.
"Не глупи, какой подарок в восемнадцать лет? Деньги в руки и пойдёт себе отдельно от всех отмечать, думаешь, не разберётся что ли?"
Внезапно девушка вспомнила о своём восемнадцатилетии, которое она и вовсе не отмечала, и подумала, что оказаться на месте дочери Дмитрия было бы не так уж и плохо, если сравнивать их положения. Но сравнивать она не любила, поэтому всё равно где-то в глубине души протестовала и хотела, чтобы хотя бы у кого-то другого был действительно праздник, а не его жалкое подобие, или вовсе обычный, ничем не отличающийся от других день.
Из мыслей Соню вырывает новое сообщение, хоть она и не ответила на прошлое, но ничего — пусть Дима думает, что Кульгавая решила просто покорно промолчать, признавая свой проступок и неуместный вопрос.
"Я заеду за тобой завтра в семь, крошка. Будь нарядной, как всегда"
"Целую!" — отправляет девушка вместо тысячи пустых слов.
Сначала на её лице сияет улыбка, она сжимает в руках телефон в ожидании получить что-то подобное в ответ, но все её надежды разбиваются, когда Дима просто читает и выходит из сети, оставляя Соню без улыбки и в подавленном состоянии, ведь теперь ей кажется, что лучше бы она этого вообще не писала. Лучше бы промолчала. Лучше бы написала нейтральное "хорошо" и спрятала свою любовь куда подальше.
Сонечка понимает и печалится: она ему не нужна. Даже ему не нужна. Никому не нужна.