Пролог
Сумрак комнаты, тихое оханье и лицо напротив. Крепкие мужские руки, обхватывающие утончённое тело с какой-то странной нежностью, пока их обладатель пребывает в хорошем настроении. Обнимает, тянет на себя, царапает щетиной нежную шею и стягивает с девушки белое платье, которое только вчера ей сам и подарил. Снимает, потому что знает, что ему всегда можно, что не скажет она ему ни слова против, что никогда не остановит.
Соня чувствует его руки на себе настолько часто, что уже и не знает свою жизнь без них. Не помнит тех дней, когда могла с лёгкостью отказать, когда не было Димы в её жизни, когда она даже понятия не имела о том, какую злую шутку сыграет с ней судьба, а собственная мать станет активным соучастником убийства её гордости и чести.
Подтолкнула, намекнула, приподняла за подбородок и жутко прошептала: он отличный вариант. А дочь только кивнула, пуская слёзы горькие, что по щекам стекали, не попадая на дрожащие от скорби губы, на тот момент даже не целованные — такой невинной была девушка.
— Но почему я? — спросила, преодолевая ком в горле и вытирая бесконечные слёзы, вытекающие из наполненных непониманием глаз.
— Ты молодая, красивая, помоги брату, чего тебе это стоит? Поможешь ведь?
И, кажется, именно в этот момент Соня разучилась говорить "нет". Она утратила этот навык и больше не приобретала, стала безотказной. Никогда девушка не могла даже допустить мысль о том, что в свои девятнадцать она пойдёт на свидание с мужчиной, который будет вдвое старше её самой.
Он был богатым, всегда носил костюмы, мог купить всё, чего Сонечка только пожелает, только вот девушка совсем ничего не хотела. Она желала только любви, но именно этот критерий и отсутствовал у её нового партнёра, которого она зацепила с первого свидания. Она даже знала, чем. Необычайно привлекательной внешностью, лицо которое практически не выдавало эмоций— такую не часто встретишь, а Дмитрия привлекали именно такие.
Привлекали настолько, что на первом же свидании он напоил её и отвёз к себе домой, пока Кульгавая сидела на переднем сидении дорогого автомобиля и болтала не замолкая, убеждённая, что прямо сейчас едет к себе домой, а не к нему. По приезде, будучи навеселе и потеряв бдительность, Софа тут же оказалась в спальне под телом, что ещё недавно твердило о хорошем отношении к девушкам и какой-то толерантности.
Алкоголь на отлично справлялся со своей задачей, несправедливость добивала, заставляя девушку поддаться эмоциям и просто заплакать, но не в голос, а тихо, безмолвно, будто и не её сейчас раздевают, будто и не она сейчас лежит на спине, склонив голову набок, будто и не её слеза стекает по щеке, будто совсем и не её сердце ранили, а чувства заставили заткнуться в немом крике о помощи, который никто не услышит.
— Ты же не против?
Послышалось в тот момент, когда Соня впервые почувствовала внутри себя что-то, что доставляло невероятный дискомфорт и даже боль, которая усилилась со следующим толчком. Кульгавая поняла, что её, собственно, никто и не спрашивает, этот вопрос был задан ради видимости того, что это совсем и не изнасилование, что Соня сама этого хотела.
Но Соня знала ведь — не хотела. Никогда не хотела, чтобы её первый раз случился так, специально не провоцировала ничем, как и учила мама, но, кажется, если у мужчины есть свои планы, то он всегда их воплотит, а Сонечка — лишь глупая пешка в его желаниях.
Отвлекаться на мысли было сложнее с каждой секундой. Болезненные ощущения не отпускали, толчки становились всё резче, а Соня старалась молчать и не издавать ни звука. Но всё же боль хотела рассказать о себе, Сонечка тихо проскулила от очередного небрежного движения мужчины, а он в ответ только обнял её, накрывая собой и продолжая процесс, который доставлял удовольствие только ему.
Девушка впилась ногтями ему в спину, царапая и оставляя раны, но, конечно, не такие большие, как у неё на душе. Дмитрия, кажется, это даже позабавило, но Соня не хотела смотреть на него — просто не могла. Не желала открывать глаза ни на миг, хоть иногда и приходилось.
Когда он закончил, то уложил Соню рядом с собой, позволяя ей прикрыться одеялом. А Соне совсем не стало легче: если физическая боль прошла и осталась позади, то осознание всей ситуации постепенно приходило только сейчас, и от этого хотелось выть. Но она молчала, только слёзы свои вытирала незаметно для мужчины. Тот только прошептал ей "умница", перевернулся на бок спиной к ней и уснул, оставляя Сонечку совсем одну, даже не показав, где находится душ.
А утром Соня проснулась оттого, что он будит её сонную, с размазанным макияжем и опухшими от слёз глазами. Будит, улыбается и просит встать перед зеркалом, что во весь рост. Сонечка, немного напуганная вчерашним днём и не знающая, чего ожидать от сегодняшнего, встаёт беспрекословно, а Дима подходит сзади, подносит руки к её шее и под его пальцами, будто магия, появляется серебряная цепочка с каким-то дорогостоящим камнем.
Он убирает её недлинные волосы и ловко разбирается с замочком, оставляя цепочку висеть у Сони на шее, украшать, делать эту девушку ещё более красивой, чем она может показаться на первый взгляд. Сонечка поворачивается к нему вполоборота и улыбается, смотря то на довольного реакцией мужчину, то на себя в отражении зеркала. Он приобнимает её за плечи, и девушка понимает — это немое извинение за вчерашнее событие, а даже если нет, то это не важно.
Цепочка дорого стоит, её можно продать — именно такие мысли возникнут у матери, когда та увидит этот подарок, а Соне даже жалко немного такого исхода событий, ведь украшение действительно красивое, ей к лицу.
Таким образом девушка поняла, что Дмитрий, пусть и не идеальный, но хороший способ заработать денег, которые нужны были даже не самой Соне, а её брату. Ходить по дорогим ресторанам, украшать собой этого мужчину на всяких мероприятиях, ловить на себе недовольные взгляды элиты из-за привычной кепки на голове, тотчас слышать хриплый голос:
— Не обращай внимания, крошка.
Прижиматься к его сильному плечу, получать подарки, удовлетворять. Это уже будто стало какой-то работой, и, к счастью, у Сони есть выходные, но чаще всего на них девушка также ищет очередной способ заработать.
И вот сейчас, почти беззвучно вздыхая и отвечая на грубый кратковременный поцелуй, переходящий в более сокровенные места, девушка понимает, что сейчас случится, и больше не боится. Она просто привыкла к этому, привыкла к Диме, привыкла к его рукам, жестам, движениям. Нельзя сказать, что знала его наизусть, но она была идеальной любовницей, а большего от неё и не требовалось.
Толчки больше не приносят невыносимую боль, но и приятного в них для Сони не слишком много. Смотря насколько она расслабится и отдастся ему, ведь временами это бывает сложно, а иногда Сонечка и сама не против. Привычка царапать кожу так и осталась с того самого первого раза. Сначала Кульгавая делала это из-за стресса, а потом заметила, что Дима совсем не против таких её действий, поэтому вскоре это выработалось в её похабную особенность, о которой никто кроме Дмитрия и не знал.
Соня позволяла ему касаться себя везде, почему-то доверяла. А может, ей просто было нечего бояться, ведь хуже её первого секса ничего уже не будет. Мужчина так же, как и раньше, не особо беспокоился об ощущениях Легавой— она заботилась о себе сама, его же забота была в методах контрацепции, которые они с Соней предварительно обсудили и больше не переживали.
Прижимая обнажённую девушку к кровати, Дима занялся её грудью, но внезапно его взгляд привлекли недавние синяки на её животе и бёдрах. Он кратко поцеловал пару потемневших участков кожи.
— Снова мать недовольна тобой? — переводя на неё взгляд, хриплым голосом спрашивает, а Сонечка приподнимает голову и кивает. — Я помогу тебе забыть об этом хотя бы на какое-то время.
И Соне кажется, что он действительно неплохо помогает, пусть и не самыми лучшими способами, не откровенными разговорами на уютной кухне и горячим чаем в любимой чашке, а более богатыми, на данный момент — похабными вариантами. Она тихо вздыхает, когда мужчина заканчивает прелюдию и переходит к процессу. Сегодня она хочет его, ведь думает, что он о ней заботится, что волнуется.
Девушке приятно оттого, что кто-то о ней переживает и любит хотя бы так. Лучшего отношения она и не заслуживает — сама знает. Пусть Дима никогда и не говорил ей подобного, но вот мать всегда ждала удобный случай подколоть и унизить Соню, будто позабыв о том, что сама подтолкнула дочь к этому. Эту женщину трудно понять, наверное, Сонечка уже и не пытается.
Приглушённые стоны мужчины и прерывистое дыхание молодой девушки, через время Дима отстраняется, тяжело дыша, а Соня доводит себя сама и сжимает ноги вместе, закусывая губу. Она привыкла, что никогда не получает оргазм от одного только проникновения, проводить дополнительные стимуляции Дмитрий не пытался, а Соня и не просила, ведь это стыдно. Главное, чтобы мужчина остался довольным — девушка запомнила эти слова своей матери, наверное, на всю жизнь.
Поднимаясь и по привычке прикрываясь одеялом, Соня тут же понимает, что смысла в этом нет — Дима уже спит, как это обычно и происходило. Ей даже не обидно, она просто идёт в душ, одевается, берёт с тумбочки приготовленные для неё заранее деньги, молча прихорашивается перед зеркалом и идёт к выходу.
Чувствует ли она себя девушкой лёгкого поведения? Определённо нет, по крайней мере, не хочет так считать, ведь он у неё один, она у него тоже одна, не считая женщины, с которой Дмитрий живёт в гражданском браке, но та вечно пропадает в командировках, как и сейчас. Кажется, они даже не общаются, а когда его супруга всё же появляется дома, то они стараются не пересекаться. Тем не менее, она не знает о Соне— лишние проблемы и скандалы никому не нужны.
Кульгавую полностью удовлетворяет статус любовницы, хоть она и понимает, что скорее всего он её не любит, а просто ею хвастается, ведь девушка необычная, молодая, красивая и верная. А Соня, как бы она не хотела это признавать, кажется, очень сильно привязывалась к Дмитрию, привыкала к нему, хоть и знала, что лучше бы этого не делать, но почему-то трахаться без чувств было слишком сложно.
Девушка переступила порог квартиры в не так давно построенной многоэтажке и перепроверила вещи в сумочке — не забыла ли что? По стройным ногам пробежался холод, тонкие колготы телесного цвета и накинутая на голые плечи курточка совсем не защищали от ночной январской свежести. Соне было действительно холодно, но, собираясь на свидание, между нарядностью и теплом она всегда выбирала первое.
Оставаясь в осветлённом подъезде с уютным интерьером, не выходя на улицу, дабы не замёрзнуть ещё больше, Легавая берёт в руки телефон и ощущает на себе чей-то взгляд. Она напряжённо оглядывается, замечая человека, сидящего неподалёку с сигаретой, зажатой в пальцах. Он равнодушно окидывает её взглядом, будто оценивая и рассчитывая время, через которое Виолетта замёрзнет до смерти, а потом снова затягивается, выдыхает и тушит сигарету, оставляя окурок в пепельнице.
Когда он закрывает окно подъезда, то в помещении не сразу, но всё же становится теплее. Соня как-то благодарно поднимает глаза на парня, одетого во всё черное, а тот сверлит её взглядом, даже не скрывая. Девушке это кажется странным, становится не по себе, она быстро заказывает такси через приложение и ждёт оповещение о прибытии машины, надеясь добраться домой как можно скорее, хотя, если честно, ей не особо хочется.
***
Наблюдая за девушкой, которая одета явно не по погоде, Григорьева сидела на подоконнике и презрительно сводила брови, всем своим видом показывая отвращение. Кажется, девушка в платье не поняла этого, ещё и кивнула благодарно. Подумала, что Софа закрыла окно ради неё? Нет уж, просто сигареты закончились, а на эту девушку Софе плевать так же, как и на всех остальных, как и на холод, как и на своих родителей.
В абсолютной тишине подъезда покой нарушал только звук молнии сумочки — незнакомая Софе девушка, которая так и продолжала стоять на пороге чужой квартиры, не хотела уходить и пыталась занять себя чем угодно, судорожно поправляя свои волосы и кидая мимолётные напряжённые взгляды в сторону подоконника. Григорьева была готова поспорить, что та спутала её с парнем, и это даже как-то льстило, ведь
Софа никогда не старалась выглядеть женственно, тем более уж становиться такой швалью, как девушка в платье.
Мало того, что та была легко одета и заметно дрожала от холода, так у неё ещё и помада была размазана, пусть и несильно, но Григорьева не могла этого не заметить. В голове проскочила мимолётная мысль: "и когда шлюхи научатся тепло одеваться?", вот только ответ на этот вопрос Софу совсем не интересовал.
Когда девушке всё же пришло сообщение о прибытии машины, она буквально подорвалась с места и зашагала в сторону ступенек, проходя мимо Софы и неловко прощаясь, желая хорошего вечера или ночи. Каблуки издавали короткие, отрывистые звуки при ударе о плитку, Григорьева почему-то сосредоточила внимание только на них, пропуская слова девушки мимо ушей.
А даже если бы и услышала, то всё равно не пожелала бы того же. Софе противны такие, выходящие из чужих квартир; вероятно, разрушающие чьи-то семьи, которые и так держатся на соплях; соблазняющие отцов не своих детей и убивающие всеобщую мораль, превращая в безнравственность. Хотя иногда
Софе кажется, что ей ничего в этом мире не нравится помимо тусовок, суеты и треска чужих жизней, не её.
Жизнь Софы уже давно треснула, разбилась и не подлежала регенерации. Девушка знала, что никому не нужна, знала, что, если бы её мать рассказала отцу о беременности чуть раньше, то он определённо настоял бы на аборте и был бы прав; ведь Софа считает, что лучше совсем не жить, чем жить так, как живёт она. Её ровесники часто завидуют ей из-за того, что из её карманов сыплются деньги, пока Григорьева из-за угла наблюдает за их счастливыми лицами при разговоре с родителями.
Они хотя бы участвуют в их жизни, дают не всегда правильный совет и читают нудные нравоучения, а Софа всю жизнь сама по себе, как мать родила — так и смоталась работать в другую страну, появляясь в родном доме раз в полгода, и то на неделю. Софа только бабушку любила — ей казалось, что это единственный человек в их семье, которому на неё не наплевать или же, по крайней мере, наплевать намного меньше, чем остальным.
Однако, относительно недавно бабушка покинула этот мир. Софа, хоть и считала себя взрослой, не была готова к потере единственного дорогого ей человека в свои семнадцать лет. Если до этого события Софа редко, но всё же улыбалась, то сейчас она закрылась и отпугивала всех своим поведением, острыми колючками, подход к которым не нашёл пока что ни один человек. Да и вряд ли кто-то будет пытаться это сделать, а Софе этого и не хотелось — опять кто-то сдохнет, а ей страдать, ну уж нет.
Григорьева переместила взгляд на дверь, из которой ещё совсем недавно выходила девушка, и задумалась снова. Почему-то она думала об отце, вспоминала свои одинокие прогулки после очередной вписки или ночи, проведённой в баре. Она шла домой никакая, ведь ей всегда казалось, что у неё нет дома.
Когда Софа проходила мимо детских площадок и видела, как счастливые мужчины средних лет смеются и активно участвуют в глупых выдуманных играх своих детей, она непроизвольно засматривалась и старалась внушить самой себе, что не хотела бы так же, что не завидует им из-за того, что те имеют счастливое детство. А потом она просто отводила взгляд, шла домой, заходила в неуютную для неё квартиру, которая выглядела по-холостяцки, и встречалась на кухне со своим отцом, который деланно ей улыбался и был уверен, что любовь дочери можно купить деньгами.
Он ничего о ней не знал, а Софа и не горела желанием поделиться. Больше не горела. В свои восемь или десять она бы с радостью пошла на контакт, вот только отцу это было не нужно, а теперь не нужно и ей. А свою мать Софа не любила, не понимала, зачем та её родила, если не собиралась уделять ни минуты своего времени на её воспитание?
Григорьева считала свою мать дурой и совсем не обижалась на такого же нелюбимого отца за то, что тот шлялся где попало, а теперь и вовсе приводил своих блядей в дом, где, к слову, жила и Софа тоже. Почему-то отец был слишком уверен, что дочь сегодня как обычно проведёт ночь в любимом баре, куда её пускают как раз-таки из-за его связей.
Но сегодня Григорьева решила прийти домой, чтобы отоспаться, однако вместо этого поймала и даже смогла разглядеть ту, с кем её отец сегодня спал. А может, и не только сегодня, она не знала, Софе было неинтересно, она не считала это успехом, достижением. Если честно, она бы предпочла и вовсе не знать о личной жизни своего отца, но, видимо, тот даже не пытался её скрыть и не боялся того, что Софа вдруг увидит и всё поймёт.
Он не раз говорил: "ты взрослая девочка, а я занят, совсем за тобой не слежу", а потом доставал из кармана фиксированную сумму и добавлял: "ты главное контрацепцией пользуйся, всё остальное решим". А Софу тошнило об упоминании этого всего — зачем ей презервативы, таблетки, если она трахается исключительно с девушками? Но, конечно, об этом она ему говорить не собиралась, лишь кивала, чтобы он не задавал лишних вопросов.
Парни для Софы были лишь друзьями, не более, да и сама она смахивала скорее на молодого юношу, чем на привлекательную девушку, которую захочет каждый встречный. И Софу это вполне устраивало — главное, что вокруг неё всегда были девушки, у неё всегда был выбор, хоть и выбирала она редко, предпочитая не тратить своё время на секс.
Но вот с девушкой, которая ещё недавно стояла тут и тряслась от холода, Григорьева бы не отказалась переспать. Она подметила, что у папаши явно неплохой вкус, хоть её и смутило, что выглядела его пассия не старше её самой, но разве это должно было волновать Софу? Да и спать со шлюхами она не собиралась, это была лишь мимолётная мысль, о которой та забудет уже через пару минут.
Поднимаясь с подоконника и подходя ко входной двери квартиры, Софа подносит ладонь к дверной ручке, но останавливается. Она понимает, что не хочет видеть отца сейчас даже спящим, поэтому вместо сна снова выбирает ночную прогулку, пиво в стеклянной бутылке и пачку сигарет, которую совсем скоро купит в одном из круглосуточных магазинов вблизи дома.
Хотя, она не хочет называть дом домом. Потому что дом — это там, где всегда ждут, а Софу никто и никогда не ждал. Даже дома.
***
Дрожащее от холода тело, короткое белое платье, каблуки, которые сильно натирали ноги. Соня медленно поднималась по ступенькам обшарпанного подъезда, наклонив голову вниз и обняв себя руками, стараясь согреться любыми возможными на данный момент способами.
Услышав свист и такое приевшееся "кс-кс-кс", девушка устало поднимает голову и видит, как двое пьяниц, которые, кажется, не выходили из запоя неделями, а может и месяцами, стоят, загораживая собой лестничный проход буквально за пару метров от нужной квартиры.
— Эй, сколько за час? — мужчины залились смехом, хотя озвучивали эту шутку уже неоднократно, а Сонечке страшно каждый раз, как в первый, ведь протянутые мерзкие руки мужчин говорили о многом, а она перед ними никто и не сможет дать отпор.
Когда чужие ладони почти касаются тела Кульгавой, она слышит знакомый, прогоняющий мужчин голос, что доносится из-за их спин, и поднимает руку, будто говоря: "я тут".
Два пьяных тела насильно отодвигают в сторону, одно из них падает, недовольно ворча себе под нос, а второе опирается о стену и спускается по ней, не находя в себе сил на то, чтобы снова подняться. Наверное, сегодня они оба будут ночевать прямо тут, но им не впервой, поэтому никто об этом не беспокоился.
— Спасибо, Миша! — сдержанно улыбнулась родному брату Соня, осторожно обнимая парня, который был выше неё на голову, хотя Соня была старше на год.
Но парень не любит все эти нежности, не любит объятия, поэтому, оттолкнув её от себя, с укором смотрит на девушку, а после берёт под локоть и буквально тащит в квартиру. Соня не давала отпор: знала, что смысла в этом нет, да и ссориться лишний раз не хотелось.
— Вот она, пришла наконец, — обратился Миша к матери, заталкивая Соню в квартиру и уходя на кухню.
— Ну, как там Дима? — оживлённо спрашивает Татьяна, складывая руки на груди.
Соня прекрасно знала, что Дима её вовсе не волнует — мать спрашивает про деньги или украшения. Подарил ли что? Заслужила сегодня или нет? Отбрасывая сумку на пол в немом приглашении поглядеть, Соня снимает обувь и непроизвольно морщится, наконец чувствуя облегчение.
Татьяна бесцеремонно лезет в сумку и достаёт оттуда все деньги. Честно говоря, Соня их даже не пересчитывала, ведь в этом нет смысла — они всё равно не её. Абсолютно вся сумма пойдёт на погашение кредитов её брата, который проиграл в клятом казино слишком много и играл до сих пор, надеясь отыграться и выбить джекпот, но в итоге лишь проигрывал ещё больше.
— Там хватит? — сонно бормочет Соня, поднимая глаза на мать. — Я устала очень... — шепчет, зная, что никого это не волнует.
— Один кредит погасить можно, — улыбается так, будто это хорошая новость.
— Один?!
Соня округляет глаза и поднимает брови. Ей показалось, будто у неё вдруг закончились все слова, попросту пропал дар речи на некоторое время.
— То есть ты хочешь сказать, что их там много? — говорит настолько спокойным голосом, насколько это вообще возможно в данной ситуации. — Почему вы мне не сказали? — девушка заходит на кухню и смотрит на брата, допивающего дешёвую водку. — Почему я зарабатываю... таким способом, а вы мне даже не можете сказать точную сумму долга?!
Сорвавшись впервые за долгое время, Соня чувствует, как её мать подходит сзади и зажимает её рот рукой, заставляя запрокинуть голову слегка назад. Обида сдавливает горло — Татьяна может отпустить, Соня всё равно ничего не скажет, но вместо этого женщина лишь приближается к её уху и громко шепчет:
— Тебе сложно зарабатывать ради брата? Что ты делаешь на своей работе? — Татьяна выплёвывает последнее слово с каким-то отвращением, в то же время ухмыляясь. — Ходишь по ресторанам, строишь из себя дурочку, занимаешься сексом? Да о такой жизни много кто мечтает, неблагодарная! Мать устроила ей, а она ещё и носом крутит!
С этими словами женщина с какой-то злостью и агрессией отталкивает от себя дочь, и та падает на колени перед братом, скривившись и потирая места, ушибленные при ударе. Миша издаёт какой-то смешок и свободной рукой приподнимает Ви за подбородок, без жалости смотря в глаза, наполненные болью и обидой.
— Ма, ещё вот это забыла, — и он приклоняет её голову к месту, что было как раз на уровне её лица, начиная имитировать толчки.
Держа сестру за волосы, он ухмылялся и откровенно унижал её на глазах у матери, которая никак на это не реагировала, лишь взялась заново пересчитывать деньги, заработанные дочерью, будто от этого сумма станет больше.
Соня, чувствуя упадок сил, просто закрыла глаза и больше не ощущала ни боли, ни горечи. Ей плюнули в душу уже который раз, кто-то другой уже давно привык бы к этому, но не Кульгавая. Она была слишком чувствительной, чтобы просто забить, но была благодарна своему организму за то, что сейчас ощущала бессилие и неспособность ответить на колкость. Наверное, если бы у неё был выбор, то она с радостью бы больше никогда ничего не чувствовала.
Ни боязни, ни ликования; ни отвращения, ни наслаждения; ни отчаяния, ни надежды. Она бы просто не существовала как отдельная личность. Хотя иногда ей кажется, что её и так не существует, она — потеха для своей матери, для брата, для Дмитрия, для всех остальных. Она неживая, бледная, мёртвая, без каких-либо признаков жизни.
Девушка лишь выполняет, что ей скажут, отказываясь верить в то, что она может сама выбрать жизнь, которая придётся ей по вкусу. Это не её выбор. За неё решили. Она — любовница. И кажется, это всех устраивает.