11.
Четыре вечера. Мы с Максом сидим в длинном, прохладном коридоре больницы — у кабинета врача. Возле окна, на старых стульях, таких, что скрипят под каждым движением. Людей немного. Снаружи — мягкий, тёплый свет, а здесь… тревожно, тихо и стерильно.
Макс сидит рядом. Его ладонь лежит на моей, а пальцы иногда чуть сжимаются, как будто он чувствует, что я вот-вот сломаюсь. Я молчу. Моя нога дрожит, мелко-мелко.
— Эй, не переживай ты, — тихо сказал он, глядя на меня сбоку. — Всё нормально будет, обещаю.
Я не ответила. Только кивнула, не глядя.
И в этот момент из кабинета вышел врач. Женщина лет сорока, с добрым лицом, в очках на носу, в аккуратной медицинской форме.
— Аргирова, ко мне.
Я поднялась. Чуть пошатываясь. Макс коснулся моей спины — как поддержка.
— Я рядом, — сказал он тихо.
Я кивнула. И вошла.
Внутри было бело, чисто. Кабинет уютный — не страшный, как в моих мыслях. Я села на стул, как мне показали.
— Ну что ж, — начала врач, с улыбкой, — рассказывайте, на что жалуетесь?
Я сжала ладони и начала говорить:
— Меня тошнит… последнее время. Но не как обычно. Это странно. Без температуры, без ничего, просто… резко и почти каждый день. А ещё… бывает, что сильно кружится голова.
Врач кивала, внимательно смотрела, задавала уточняющие вопросы. Потом остановилась.
— Вы беременны?
Я замерла.
Молча.
Что? Нет. Быть не может.
— Нет, — сказала я наконец, и голос дрогнул. — Ну… точно нет. Мы… это… было… полгода назад. Может больше.
Врач глубоко вдохнула, затем встала.
— Ложитесь на кушетку, пожалуйста. Посмотрим.
Я подчинилась. Аккуратно задрала чёрную футболку, лёжа на спине, и смотрела в потолок, пока холодный гель коснулся кожи, и прибор начал тихо жужжать. Экрана для меня не было. Я не видела ничего.
Но… по лицу врача всё стало ясно.
Она нахмурилась. Не говорила, но глаза её уже всё сказали.
Что-то не так.
Я почувствовала, как сердце начало колотиться где-то в горле. Как будто оно хотело вырваться. Врач закончила, молча подала салфетки. Я вытерла живот, потом села.
— Когда у вас последний раз была половая жизнь? — повторила она спокойно.
— Ну… с бывшим… месяцев шесть назад. Может, больше.
Она снова кивнула. Потом чуть наклонила голову, и сказала мягко, почти шёпотом:
— Мне жаль, но у вас случился выкидыш.
Мир остановился.
Я ничего не услышала после этих слов.
Всё… исчезло.
Как будто выключили звук.
Всё стало мутным. Потемнело в глазах. Руки задрожали, я прикусила губу, чтобы не заорать. Врач что-то говорила — мол, "такое бывает", "не переживайте", "в следующий раз получится", но… я слышала это как через воду. Как будто это не со мной. Как будто я — где-то в другом месте.
Я мечтала родить себе дочку.
Маленькую, с глазами как у меня.
Для моего парня. Для семьи.
С Матвеем это не получилось. Но я всё равно мечтала.
Почему только сейчас? Почему я даже не знала?
Я встала.
— Спасибо. До свидания, — выдавила из себя и вышла.
У двери остановилась.
Коридор был тем же. Только теперь он был как будто длиннее. Пустее. Холоднее.
Макс тут же поднялся. Его лицо стало серьёзным, тревожным. Он подошёл и отвёл меня в сторону.
— Ну что? Что там? — спросил он мягко.
Я не смогла сразу ответить. Только посмотрела на него.
И слеза скатилась по щеке.
— У меня случился выкидыш.
Я сказала это шёпотом, почти не веря в свои слова.
Макс будто остолбенел на долю секунды. Его глаза расширились.
— Что?.. — прошептал он. — Милен…
И тут я разрыдалась. Беззвучно, глубоко, с дрожью.
Он сразу же прижал меня к себе, крепко-крепко, словно боялся, что я исчезну.
Его руки обняли меня, пальцы медленно гладила мою спину.
— Тише, тише… я рядом… всё будет хорошо, слышишь? — шептал он мне в ухо. — Я с тобой. Я не отпущу.
Я зажмурилась, прижалась к нему, как к стене, за которой можно спрятаться.
Мне было страшно. Больно. Одиноко.
Но Макс был рядом.
И только это — спасало меня от полной пустоты.
Я плакала долго. Глухо, натужно, до боли в груди.
Щёки пекло, будто кто-то провёл по ним наждачкой. Горели и глаза, и кожа, и сердце. Макс всё это время не отходил. Он был рядом, прижимал, гладил по голове, шептал что-то, что сейчас было почти фоном — мне просто нужно было плакать. Просто дать всему выйти.
Он достал телефон, тихо сказал в трубку:
— Егор, я заберу её к себе. Серьёзно, ей нужно побыть подальше от всех. Она потом сама расскажет, если захочет. Всё нормально, не переживай. Я позвоню.
Пауза.
— Да. Всё. Мы выходим.
Он обнял меня в последний раз и, осторожно держа за плечи, вывел из здания больницы.
Я шла, как во сне. Медленно. Слабая, как будто после болезни. Всё вокруг плыло. Люди, стены, машины.
Но его ладонь на моей спине держала меня в реальности.
Макс подвёл меня к своей машине — синей "Ауди", которую я видела не раз. Она теперь казалась какой-то чужой, как будто не отсюда. Он открыл пассажирскую дверь.
— Аккуратно, садись.
Я опустилась в кресло, пристегнулась на автомате, глядя в одну точку.
Потом резко выдохнула.
— Я мечтала о дочке.
Мой голос сорвался.
— Понимаешь… я так сильно хотела. Чтобы у меня была дочка…
Макс повернулся ко мне, его глаза были полны сочувствия. Я продолжила — дрожащим, глухим голосом, срываясь:
— Почему именно сейчас, Макс? Почему этот грёбаный выкидыш только сейчас обнаружили? Почему я не знала? Почему всё разрушилось, когда я только… когда я уже верила, что всё налаживается?
И тут я опять заревела.
Накрыла лицо руками, ладони стали мокрыми почти сразу. Слёзы текли по подбородку, падали на колени.
Макс не сказал ни слова. Он просто взял меня за руку. Тихо, спокойно. Его пальцы были тёплыми, уверенными.
Он запустил двигатель.
Машина загудела, плавно тронулась с места.
— Мы поедем. Всё хорошо. Я с тобой. — сказал он почти шёпотом. — Не держи в себе. Ты имеешь право сейчас плакать. Имеешь право быть слабой. Я рядом.
Я всё ещё всхлипывала.
Сквозь слёзы смотрела в окно. Дома, люди, проезжающие машины — всё было как в фильме, будто не про меня.
Но в этой машине я была не одна. Макс держал мою руку и не отпускал.
Он молчал. Но он был. А значит — я ещё держалась.
*Max*
Бедная девочка моя.
Смотрю на неё, и сердце рвётся.
Она сидит в кресле, прижавшись к двери, глаза запухшие, щеки пылают — не от стыда, не от злости, а от боли. Такой, что в груди у меня всё сжимается.
Она не должна была это переживать. Не она.
Она и так столько натерпелась — я знаю не всё, но даже по её глазам, по тону, по каким-то паузам между словами, понятно: за её спиной чертовски много боли.
Та боль, которую никто не заслуживает. Особенно такая, как она.
Такая светлая, хрупкая внутри, хоть и пытается всегда быть сильной.
А сейчас она сидит в моей машине, закрыв лицо ладонями, и плачет навзрыд, и я чувствую себя бессильным.
Не знаю, как взять и убрать её боль. Не знаю, какие слова сказать, чтобы хоть немного облегчить ей душу.
Но я держу её за руку.
Молча. Крепко.
И не отпущу.
Она так тихо, надломленно сказала:
"Я мечтала о дочке..."
А у меня в этот момент будто пробежало что-то холодное по спине.
Не потому что это испугало — а потому что она мечтала, верила, а теперь стоит передо мной с разбитой этой мечтой.
Как ребёнок, которому раздавили любимую игрушку на глазах. Только это намного глубже. Настоящее.
И я не могу ей ничего дать взамен… хотя готов был бы отдать всё, чтобы она сейчас не страдала.
Смотрю на её руки.
На запястья — такие тонкие, будто стеклянные.
Смотрю на то, как у неё чуть подрагивает подбородок.
Смотрю, как губы дрожат, как слеза срывается и падает на ногу.
Я хочу просто взять её и укутать в одеяло.
Спрятать от этого всего мира, который её так жёстко ломал.
Сказать ей:
"Ты больше не одна. Я рядом. Я никуда не уйду."
Но сейчас не время говорить.
Сейчас — просто быть.
Просто ехать. Держать руку.
И не давать ей упасть ещё глубже.
Пусть даже она не скажет мне спасибо.
Пусть даже она потом оттолкнёт.
Я всё равно буду рядом.
Потому что она — моя девочка.
Потому что я не позволю больше никому её сломать.