Начало конца
Ария Легран
Я не раздумывала долго. Резко вскочила, схватила ключи и села в одну из машин в гараже — тачка рычала, лампы приборной панели моргали, ночь за окном казалась такой же напряжённой, как и сердце. Варианта было ровно два: либо это ловушка — и меня сейчас убьют или возьмут в заложники, хотя, честно, я уже и так заложница — либо мне не солгали, и я увижу Адель живой. Эта мысль — спасительная и тонкая — держала меня за спину и заставляла нажимать газ.
Я молча вдавливала правую ногу в пол, пальцы сжимали руль до хруста, губы были плотно сжаты, а зубы — как на прицеле. Путь должен был быть пустым, но Калифорния не спит: трассы были усыпаны машинами, ряды фар тянулись до горизонта, раздражающая плотность транзита. Я стукнула кулаком по рулю — бессмысленно, но успокаивало — и выискивала маленькие просветы в потоке. Чёрт, чёрт, чёрт, думалось мне, и каждая проклятая секунда резала волосы на висках. Наконец, после серии левых поворотов и манёвров, дорога стала послушнее — удалось свернуть туда, где движение редело.
Я уже подъезжала к какому-то подозрительному зданию. Оно будто выросло из темноты, как гнилой дуб из земли — ржавые ворота, облезшая краска на стенах, пустые окна, в которых отражался только лунный свет. Заброшено? Похоже на то.
Вид этого места усилил дрожь, пробежавшую по всему телу — будто холодный ток прошёл по позвоночнику. Мне стало трудно дышать. Я старалась не думать, где я нахожусь, — только бы не представить худшее. Только бы моя малышка была жива, только бы не испугалась.
Я не медлила ни секунды — выдернула ключ из зажигания, хлопнула дверью, и звук отозвался эхом, будто по мёртвому коридору. Воздух здесь пах сыростью и ржавчиной, где-то гремела цепь на ветру.
Я шагнула в сторону входа — луна освещала тропинку, серебристая полоска между чернотой. Это хотя бы немного успокаивало: я видела, куда иду.
Меня никто не встречал, и от этого становилось только страшнее.
Я чувствовала себя героиней дешёвого фильма ужасов — только в моём случае это не сценарий, а реальность, и если что-то случится, титры уже не пойдут.
Я поехала сама, непонятно куда, в глушь, среди ночи, туда, где, возможно, меня сейчас убьют. Где даже если я закричу — никто не услышит.
Когда я дотронулась до двери, металл был ледяным, будто живым. Приоткрыв её, услышала противный, долгий скрип, от которого внутри всё сжалось.
Внутри — темно. Настолько густая тьма, что она будто вязла на коже. Пришлось достать телефон и включить фонарик. Луч света дрожал, как дыхание, выхватывая из темноты старые, выцветшие картины на стенах.
Лица на портретах были неразличимы, но казались следящими. Всё вокруг было покрыто пылью, паутиной — даже воздух был тяжёлый, с привкусом старости.
Ступени лестницы поскрипывали под ногой, доски едва держались. Казалось, стоит сделать шаг — и они проломятся.
Но мне было всё равно. Всё это — пыль, тьма, страх — ничего не значило. Я должна найти их.
Мне казалось, я иду вглубь какого-то сна, в котором нет выхода, как в квест, где каждое движение может быть последним.
Я начала спускаться вниз. Доски жалобно скрипнули под моим весом, но выдержали.
Передо мной оказалась единственная дверь.
Я стояла перед ней несколько секунд, слушая, как громко бьётся сердце.
Вдох.
Выдох.
Рука дрожала, когда я потянула ручку.
И — словно из другого мира — передо мной открылась детская комната.
Я ослепла от света — мягкого, тёплого, совершенно чуждого всему, что было снаружи.
На полу лежали игрушки, посередине стоял маленький диван, впереди — телевизор, где тихо шёл мультфильм. Воздух пах сладко, как ваниль.
Адель.
Она сидела на полу и, заметив меня, резко вскочила, подбежала и обвила руками мою талию.
— Ари! — её голос дрожал, но был живой.
Я выдохнула, только теперь поняв, что всё это время не дышала.
Пальцы сами нашли её волосы — мягкие, золотистые пряди. Я гладила их, прижимала её к себе, будто боялась, что если отпущу — её отберут у меня.
— Птенчик... с тобой всё хорошо? — мой голос сорвался.
Она подняла на меня свои голубые глаза — чистые, как небо после бури — и кивнула.
— Я уже думала, ты не придёшь...
Я сильнее прижала её к себе. Хотелось раствориться в этом мгновении, забыть, где мы, кто за этим стоит, просто дышать её запахом.
Но всё оборвалось, когда в дверном проёме появился мужчина. Огромный, как скала, силуэт заслонил весь свет.
Он посмотрел на нас без выражения и спокойно сказал в рацию:
— Босс, она здесь.
И ушёл, так же внезапно, как появился.
Я взяла лицо сестры в ладони.
— Главное — не бойся, слышишь? — прошептала я.
Она кивнула, и мы вместе подошли к дивану.
Она снова погрузилась в мультфильм, будто ничего не произошло, а я сидела рядом, не сводя с неё глаз, чувствуя, как внутри всё сжимается.
По крайней мере, она цела. Это единственное, что удерживало меня на плаву.
Но в голове не отпускал один вопрос: как они заставили её пойти с ними?
Адель не глупая. Я с детства учила её не брать ничего у чужих — ни конфеты, ни игрушки, ни слова.
А теперь — вот она. В чьих-то руках.
Значит, кто-то знал, где ударить. Кто-то слишком хорошо знает нас.
Если нашли слабое место — значит, игра началась.
Дверь снова открылась. Вошёл мужчина, другой — постарше, но не менее массивный.
Он указал подбородком на дверь — явно, чтобы Адель не слышала.
Я ещё раз посмотрела на сестру, запоминая каждое её движение, и вышла с ним.
В коридоре было холодно, запах сырости ударил сильнее. Он встал передо мной, лицо каменное, глаза — пустые.
— Как видишь, с ней всё хорошо, — сказал он спокойно.
Я кивнула, с трудом подавив дрожь.
— Каждый день ты будешь присылать нам информацию. Если скажешь ему — пожалеешь.
Я почувствовала, как внутри всё оборвалось.
Я представила, как это будет: я стою перед ним, перед Лоренцо, смотрю ему в глаза и вру.
Холодно, спокойно, будто ничего не происходит. А сама — предаю.
— Если он узнает? — спросила я, скрестив руки на груди, пытаясь скрыть страх.
Он даже не моргнул.
— Это уже не мои проблемы.
Затем протянул мне папку.
— Попробуешь ослушаться — мы найдём твою сестру.
Я открыла. Несколько страниц, фотографии, и в конце — диагноз.
«Лейкемия».
Рука сама прикрыла рот. Сердце ухнуло куда-то вниз.
— Как... откуда это?.. — голос стал чужим.
Он забрал папку и спокойно ответил:
— Мы знаем о вас больше, чем ты думаешь. Твоя сестра больна. Не подведи её.
Я только кивнула. Всё внутри онемело.
Позвала Адель, и мы направились к выходу. Уже у двери я остановилась, не оборачиваясь полностью.
— Вы ведь Доменико Монтагнезе, верно?
— Я его помощник, — коротко ответил он.
Мы вышли в ночь. Воздух был вязкий, пах морем и страхом.
Домой к родителям ехать уже не хотелось, ведь это место где меня все предали.
Я усадила Адель, пристегнула ремень.
Долго не могла завести двигатель — пальцы дрожали. Чувствовала, как на меня уставились детские, любопытные глаза.
— Ари... всё хорошо?
Я посмотрела на неё и натянула улыбку — слабую, но привычную.
— Да, птенчик. Всё хорошо
Мы тронулись. Руки дрожали, но я держала руль так крепко, словно хотела вдавить его в дерево — жилки проступали, ногти врезались в кожу. Всё смешалось в одну кучу мыслей: диагноз Адель, слова того человека и самое страшное — то, что я делаю сама: каждая переданная мною строчка, каждый шифр — это риск. Я сливаю сведения о планах Лоренцо, и если меня вычислят, то пострадаю не только я; моя семья окажется на грани. А если они уже узнали о нашей фиктивности и поймут, что наша игра — предлог? Как смотреть ему в глаза завтра, притворяясь дерзкой женой, когда внутри меня — провал, который может поглотить всех?
Дороги уже были пусты, я даже не посмотрела на часы, но могла с уверенностью сказать: уже далеко за полночь. Мне точно «влетит». Как пройдёт завтрашняя тренировка? Он ведь говорил — никогда не отводи взгляд, но как смотреть, когда в глазах — не просто взгляд, а холодный сканер, обыскивающий каждую клетку, считывающий правду и ложь?
Сделав пару глубоких вдохов и выдохов, я припарковала машину и мы вышли за ручку.
Она, крошка, тихо сопела на заднем сиденье всю дорогу, и это как-то успокаивало меня — держало в равновесии, пока в голове бушевал шторм.
Лоренцо Вальтери
Она снова вымотала меня. В очередной раз доказала, что передо мной — ребёнок. Упрямая, дерзкая, с этим вызывающим взглядом, будто бросает вызов всему миру. Но всё равно — ребёнок. И я уверен: я её сломаю. Не кулаками, не угрозами, а методично, терпеливо. Отшлифую её до стали — без изъяна, без лишних эмоций. Сделаю из неё первоклассного снайпера.
В офисе никто не спал уже неделю. Люди валились с ног, но никто не смел роптать — приоритет ясен: Монтагнезе. Каждая секунда дорога, каждая тень может быть подсказкой. Карты, досье, фотографии — всё сливается в один бесконечный поток. В этом гуле усталости я решил вернуться домой. Она ведь снова исчезла. Без предупреждения, без объяснений.
Раз так — завтра будет ад. Я устрою ей тренировку, после которой она проклянёт своё упрямство. Посмотрим, сколько в ней духа.
Я зашёл в спальню, тихо, почти беззвучно. Ожидание было вязким, раздражающим — я чувствовал, как внутри нарастает злость, и вместе с тем что-то вроде нетерпения. Хотел увидеть её реакцию, этот привычный вспыхивающий огонь в глазах. Хотел, чтобы она оправдывалась.
Открыв шкаф в поисках футболки, я наткнулся на нечто странное — небрежно накрытое чёрной простынёй. Ткань плотная, тяжёлая, будто специально, чтобы скрыть что-то. Этого раньше здесь не было.
Я снял покрывало — и на миг дыхание сбилось. Картина.
Свет упал под углом, и я сразу понял, что изображено: мой торс. Мой. До мельчайших линий — жилы, изгиб мышц, тень ключиц. Настолько точно, что в груди неприятно кольнуло.
Я всмотрелся внимательнее — мазки живые, уверенные, в них не было случайности. Она рисовала не по памяти, а по наблюдению. Не просто тело — каждая деталь будто выучена наизусть.
Брови сами собой поднялись. Чёрт. Ей нравится моё тело.
Конечно, не скажет, не признается, но... кисть не врёт.
Я усмехнулся. Медленно, без радости, но с пониманием. Нашёл ещё одно слабое место — бесшумно, без слов, без давления.
Положил картину на кровать, прямо в центр, оставил открытой — пусть видит. Пусть пылает от стыда.
И опустился в кресло, решив ждать.
Специально снял рубашку, оставив торс открытым. Пусть совпадение бросается в глаза. Пусть сравнит оригинал с собственным творением.
Теперь — посмотрим, как она выдержит.
Долго ждать не пришлось. Дверь приоткрылась, и в комнату вошла Ария — не одна: рядом с ней шла младшая сестра, мелкая ручка сжата в её ладони. Вид этой пары раздражал меня до предела — зачем она привела ребёнка сюда посреди ночи? Сначала, похоже, она думала, что я в кабинете, но когда взгляд её скользнул по кровати и застыл на моём лице, в её глазах мелькнул испуг. Быстро прошептала сестрёнке: «Подожди внизу», и та исчезла по лестнице. Мы остались одни — и воздух в комнате тут же стал другим.
Ария сложила руки на груди и, как всегда, выпустила в меня острый укол слов:
— Что ты делаешь? выплюнула она, пальцы сжались в кулаки, взгляд острый, как лезвие.
Она старалась пробежать по мне глазами как можно незаметнее — быстрый, почти случайный взгляд. Но я уже видел: её взгляд задержался. Я встал. Шаги мои были спокойными, без лишней спешки, чтобы не спугнуть реакцию, но в шаге за шагом давление становилось очевидным. Она отступала, пятясь по комнате; в конце концов уперлась в дверной косяк — назад дороги не было.
Мы стояли вплотную. Она держала со мной зрительный поединок, но держать взгляд давалось ей с трудом; за ним читалась внутренняя борьба — память о том, что я говорил на тренировках, не отпускала её. В уголках глаз мелькала усталость, в губах — готовность к слову, но не к слезам. Я почувствовал это и использовал.
—Во первых, где ты опять шлялась. Холодно бросил я
—Не твое чертово дело! съязвила она
—Интересно, когда ты перестанешь убегать? Я уже в предвкушении завтрашней тренировки, ты не выспишься и снова промахнешься и тогда, я наклонился к её уху и прорычал —Я тебя лично задушу
После этих слов она на миг побледнела, но тут же собралась. Я отступил к кровати, подобрал картину — холст, который она считала своим. Повернул его к свету так, чтобы каждая деталь была видна.
—Я конечно польщен, но можно было лучше очертить детали, ты так не думаешь? — сказал я, разглядывая мазки.
Она рванулась выхватить своё «творчество» из моих рук, но рост и позиция были на моей стороне — я просто поднял картину выше, держал её над головой, так что ей не достать. Она начала размахивать руками, голос резал воздух:
—С чего ты взял что это ты?! Отдай, ты не имеешь права трогать мои работы!
Я усмехнулся, спокойно, едва слышно:
—Думаешь я так плохо знаю своё собственное тело? Но честно,я очень признателен что ты смогла так подробно описать.
Она закатила глаза и, словно сдавая одну из линий обороны, села на кровать. Я прошёл чуть ближе, чувство контроля медленно наполняло комнату. В этот момент она, будто вспомнив о чём‑то, резко повернулась ко мне и спросила:
—Я слышала твой разговор по телефону
—Тебя не учили что подслушивать плохо? спросил я и властно откинулся на кровать
—Ты говорил про Адель. твёрдо сказала она, но я даже не отрицал
—Я не упоминал имени
Я уже понимал, какой именно фрагмент она подслушала — и понимал, что она снова попала в точку. Её глаза не отводили, в них не было злости — только требование.
—Ты обязан мне говорить всё, что касается моей сестры. Кинула она
—Что ты хочешь услышать? спросил я не глядя на неё, делая вид что мне безразличен данный разговор.
—Всё. Всё что ты знаешь. Произнесла она
Хорошо. Раз она так хочет — не буду церемониться. Я не стал приукрашивать.
—К нам поступила информация, что твоя сестра серьезно больна.
Я следил за её реакцией. Ожидал, что слёзы польются сразу; ожидал крушения. Но она была странно собрана — это вызвало у меня подозрение. Она не рухнула на пол и не заплакала; вместо этого коротко ответила:
—Я уже в курсе, это всё что ты знаешь?
Я кивнул.
Она тихо спустилась вниз, к сестре — без паники, без спешки, ровно так, будто уже знала, что и как делать. Это не укладывалось в простую картину: как можно было ночью пробраться в дом, где тебя продали словно вещь, и увести сестру? И откуда у неё уверенность, если источник информации был у нас? Её спокойный шаг, жёсткие и уверенные жесты — всё говорило, что она что‑то скрывает. Я был уверен: эта чертовка что‑то прячет от меня. И я вытяну из неё правду — рано или поздно.
Прошло не так много времени. Она вернулась — уже спокойнее, с другими глазами, будто уложив сестру в другую комнату. Бросила на меня странный взгляд, который было не так просто читать, и пошла в душ. Плёнка пара за дверью сгущалась и отрезала нас друг от друга на время; я слышал только гул воды и шорох её движений.
Мимо меня даже муха не пролетит — я фиксирую каждый шаг, каждый вдох. То, как она сейчас ведёт себя, обязательно потянет за собой последствия. Ария у меня предсказуема в двух состояниях: либо бесконечная дерзость, которая точит мои нервы весь день, либо молчаливое собирание — тишина перед бурей. Я уже считываю её эмоции легко; мне не составит труда вынудить из неё то, что нужно. Методы у меня просты: давление.
Она вышла из душа снова в моей футболке и легла рядом, снова делая вид, будто меня не существует.
Я решил не задавать сейчас лишних вопросов, завтра на тренировке всё подтвердится, она не выспится я уверен в этом.
Но сон конечно не смог полностью окутать меня как и всегда.
Мой мозг работает без остановки, особенно когда зарождаются новые идеи.
На улице ещё было темно, раннее утро как раз самое время, чтобы разбудить её. Трех часового сна ей явно не хватило
Я наклонился на её сторону и прошептал так, что она вздрогнула
—Вставай, покажешь мне свои никчемные навыки стрельбы.
Она вздрогнула, морщась, глаза раскрылись, и тут же раздался протест:
—Ещё ночь!
Я встал, накинул рубашку, натягивая её на плечи, и холодно сообщил:
—Раннее утро. Жду тебя в машине через двадцать минут, и только попробуй снова уснуть.
С этими словами я вышел, оставив её в полутьме комнаты.
Ария Легран
Моё сознание тут же обострилось. Он явно догадывается, а может, я просто параноик. Я почти не спала, мысли превращались в кошмары, в которых я снова и снова проигрывала события прошлых дней. Чувствовала себя словно зомби — тело вяло, сознание мутное, но внутренний драйв держал меня в тонусе.
Я натянула на себя удобную одежду, умылась, стараясь вернуть лицу хоть какую-то бодрость, и спустилась вниз. Сама удивилась, что прошло меньше двадцати минут — мой рекорд. Но в груди всё равно давила тяжесть, словно кто-то поставил руку на сердце и сжимал. Чувство вины, что я должна была быть осторожнее, не отпускало. На автомате я села в машину, где он уже ждал.
Утро только пробивалось за горизонтом, город ещё дремал, но криминальный мир никогда не спит — мы тоже никогда не спим. Салон машины был пропитан запахом кожи и лёгким ароматом утреннего кофе. Он посмотрел на меня, затем на часы, и нахмурился:
—Ты явно что-то задумала, раз собралась меньше чем за двадцать минут.
Я только закатила глаза и отвернулась к окну. Лос-Анджелес ещё не проснулся, но город уже начинал просачивать свет сквозь утренний туман. Огни улиц прорезали дымку, отражались в стекле, растягиваясь в длинные призрачные полосы, словно напоминали, что мир живёт своей жизнью, даже когда твоя собственная висит на волоске. Я прислонилась лбом к холодному стеклу, и дыхание оставляло лёгкий конденсат на поверхности. Пальцы машинально сжимали ремень безопасности, а сердце билось быстрее от смеси усталости, тревоги и напряжения.
Я внезапно осознала, что совсем забыла о Вики. Тяжесть в груди снова усилилась — чувство вины. Я должна была позвонить, сказать, что жива, объяснить... Но время проскользнуло мимо, и я не успела. Плохая подруга, думалось мне. Рафаэль? Тоже почти не видимся — редкие встречи, быстрые разговоры, только чтобы проверить Адель.
И ещё Франческо. Его образ внезапно всплыл в голове. Переписка, стертая без моего ведома. Он, наверное, считает, что это моя вина. Сердце сжалось, горечь поднялась к горлу, и я на мгновение даже пожалела, что вплелась в этот круг — и мысли, и действия, и последствия, которые никто не контролирует, кроме меня... или, вернее, кроме него.
Я настолько погрузилась в эти мысли, что даже не заметила, как машина остановилась. Тихий звук тормозов, приглушённый стук двери — и я поняла, где мы. Пальцы сами тянулись к ручке, и я медленно открыла дверь. Утренний воздух обрушился на меня неожиданной прохладой, обвивая кожу, сжимая лёгкие, заставляя вдохнуть полной грудью. Морской бриз пах солью и песком, свежестью и чем-то слегка гнилым, что добавляло ощущение пустоты и заброшенности.
Мы прошли вглубь пляжа, прямо к тому месту, где вчера началась «тренировка» — та, что оставила меня еле живой. Сцена была пустой, песок мягко скрипел под ногами, утренний свет создавал странные блики на поверхности. Я знала: это только начало.
—Беги, — приказал он, засекая время, и я снова ринулась по тяжёлому песку.
Каждый шаг давался с трудом — песок вязко сопротивлялся, тянул ноги вниз, заставляя работать мышцы вдвое сильнее. Голова ещё туманилась от сна, но адреналин резко включил тело. Перед глазами всплыла картина: если я подведу, если он узнает, что я предатель... выстрел. Я почти не заметила, как ноги подкосились, и я рухнула на песок.
Но прежде чем его голос успел разрезать тишину, я снова поднялась на ноги. Сердце колотилось, грудь горела от усилий, ноги гудели, но я пыталась ускорить темп, будто сама себе внушала: «Не сдавайся». Песок под кроссовками проваливался и скрипел, каждое движение давалось с невероятным усилием. Я спотыкалась, теряла равновесие, падала на песок. Первый раз — боль пронзила колени, песок впился в ладони. Второй раз — дыхание срывалось, лёгкие горели, руки дрожали, пальцы цеплялись за песок, чтобы хоть как-то удержаться.
Когда я снова собралась подняться, тело уже почти не слушалось. Каждая мышца кричала от усталости, спина ныла, плечи ломило. Я едва поднялась, а затем почувствовала этот знакомый жест — холодный, методичный, не оставляющий выбора. Его рука крепко сжимала моё запястье, большой палец давил на вену, которая вот-вот лопнет под давлением. Я скривилась от боли, щипнула, пыталась вырваться, но он держал с железной хваткой, не давая ни малейшего шанса.
И потом раздался его голос — тихий, ровный, но с ледяным холодом, который пробежал по позвоночнику и заставил весь мир сжаться:
— Смотри мне в глаза.
Я медленно подняла взгляд, через боль, через дрожь, через усталость. Его глаза в темноте были черными, почти бездной, как будто они всасывали меня в себя. В них не было ни капли жалости, ни эмоций — только внимательный, холодный сканер, который считывал каждую мою слабость, каждый порыв, каждую мысль. Я не могла отвести взгляд. Ноги дрожали, руки сжимались в кулаки, дыхание было неровным, прерывистым, но глаза не сводили с него.
И тогда я поняла. Это не просто контроль. Не просто проверка выносливости. Он знает.