Предатель
Ария Легран
Дрожь прокатилась по телу – не от холода, а от осознания того, что всё зашло слишком далеко. Ком в горле мешал говорить, мысли путались, дыхание стало плутать. Я ожидала чего угодно, но не этого: в голове мелькала жуткая мысль — лучше мгновенная смерть, чем... то, что могло произойти в этой глухой чаще.
Он стоял напротив и смотрел на меня глазами, которых я никогда раньше не видела: в них не было ни нежности, ни вспышки гнева — там была железная холодность и неумолимая власть. Я поняла, что моя провокация зашла слишком далеко.
Он нажал на курок, и звук оказался таким же пустым и холодным, как и он сам.
— Ты слышала, что я сказал, — повторил он жёстче.
Слёзы застилали взгляд, мир перед глазами расплывался — но нельзя было показывать слабость. Я сама не поняла, почему послушалась: медленно сняла платье, сбросила пальто. Сердце стучало в висках так, будто хотело вырваться наружу. В голове крутились кошмарные мысли: если сейчас случится худшее — кто узнает? Кто докажет? Он останется безнаказанным, потому что он — Лоренцо Вальтери.
Было уже довольно холодно — воздух пробирал до костей, и каждое прикосновение ветра будто резало кожу. Мурашки бежали по телу, дрожь охватила всё целиком, только я не знала, от холода ли это... или от страха.
Когда я дошла до белья, слёзы сами катились по щекам, горячие, противные, предательские. А к виску всё ещё было направлено заряженное дуло. Я не могла. Не могла больше двигаться.
Мозг будто отключился, остановился, кричал внутри — не делай этого.
К горлу подступила тошнота, дыхание стало рваным и поверхностным, грудь сжимало всё сильнее. Что скажет теперь, моя малышка Адель? Сестра твоя снова играет с огнём... А Рафа?
Паника охватила меня целиком — мысли путались, сливались в один шум, я задыхалась, хватая воздух ртом. Слёзы текли по макияжу, растекаясь по лицу, пока я трясущимися пальцами тянулась к крючкам на спине.
И в этот миг — резкое движение. Он убрал пистолет. Просто кинул в меня одежду, словно ничего не произошло. Без слов. Без взгляда. Отвернулся.
Я стояла, не чувствуя ног. Ткань, которую я прижимала к себе, казалась чужой, тяжёлой. В ушах стоял гул, в глазах всё расплылось, и — тьма.
Лоренцо Вальтери
Жалкая девчонка.
Изначально мне нужно было всего одно — припугнуть. Поставить точку. Показать, кто здесь главный, и посмотреть, как она поведёт себя при настоящем давлении. Всё это — для порядка, для демонстрации власти. На показуху мне было наплевать, но хватит слов — нужны факты. Видимо, получилось: теперь она отступит. Хочется в это верить. Кто бы мог подумать, что в тридцать лет мне придётся разбираться с девятнадцатилетней француженкой, у которой нет ни границ, ни чувства меры.
Когда у неё случилась паническая атака, я понял: уязвимость есть, значит есть и рычаги. Отлично. Теперь знаю, куда нажать в нужный момент. Подхватил её на руки — лёгкая, как тряпичная кукла — и пошёл по тропинке обратно. Лес вокруг молчал; шаги мои — единственный звук. Не хотелось застрять в этой глуши вместе с ней, так что путь назад был прямым и быстрым.
Усадив её на заднее сиденье, накрыл пальто, и завёл машину. Внутри по-прежнему бурлил азарт — горький, почти вызывающий удовольствие. Я не жалею, что припугнул её; мне важно, чтобы она знала границы. Но где-то в глубине щемило другое: а что, если она перестанет вовсе дерзить? Станет тихой, послушной? Жизнь может стать скучной. Мне нравится ломать — мне нравится смотреть, как люди меняются. Piccola, подумал я, и это слово повисло во мне с едва уловимой улыбкой.
Она была без сознания, когда мы приехали. Лучше так. Я перенёс её на постель, уложил аккуратно, словно ребёнка. Вызвал врача — на всякий случай; лучше убедиться, что на моей кровати сейчас не лежит труп. Доктор осмотрела её, послушала, покрутила головой и произнесла ровно:
—Она просто потеряла сознание. У неё такое бывает часто. Будь с ней осторожнее, Лоренцо.
Она похлопала меня по плечу — материнский жест — и вышла. Я остался в комнате наедине с этой француженкой, с её беспокойным лицом и спутанными волосами. Даже сейчас она раздражает меня до глубины души. Но разве не этого я хотел? Чтобы она наконец замолчала. Моё отношение не изменится, пока она не покажет результатов. Как я уже говорил — мне нравится ломать её, но в рамках дозволенного; её дерзость подстёгивает азарт, и игра продолжается.
Ночью она меня не тревожила — или, возможно, в ней затаился страх. Мне было всё равно; даже лучше. Пусть привыкает. Наконец она поймёт — меня стоит бояться.
Утро встретило меня тёплым светом, но её рядом не было. Из ванной доносилось только равномерное шуршание воды и тихое постукивание по плитке — привычный ритм, от которого обычно зарождались её мелкие, раздражающие привычки.
Выйдя из душа, она не удосужилась кинуть на меня взгляд или хотя бы съязвить что-нибудь привычное. Или, может, просто не заметила. Но когда наши взгляды встретились, она быстро увела глаза и подошла к шкафу, делая вид, что меня вовсе нет. Меня раздражало это поведение, по сути, меня всё вокруг раздражает.
Когда я вышел из душа, она стояла у зеркала в каком-то странном для неё костюме. Он выглядел строго и аккуратно, слишком идеально для её привычного стиля. Она явно меня заметила. Я подошёл сзади, положил одну руку на её шею, сжимая слегка, а другую на талию. Моей целью не было задушить, а показать: я рядом, в одном пространстве с ней.
Наклонился к уху и прошептал привычно: — Можешь не прятаться, принцесса. Я знаю, ты меня видишь.
Она молчала и продолжала подкрашивать губы — к счастью, не красной помадой. Это безмолвное пренебрежение действовало на нервы: словно она выбирала молчание напоказ. Меня это выбесило. Я повернул её к себе и прижал к стене, не отпуская талию.
Она сморщилась от прикосновения. Я тихо добавил: — Решила играть со мной?
Она усмехнулась, скрестив руки на груди: — Я уже давно не играю в твои игры, Лоренцо.
Я сжал талию сильнее и прошептал: — Меня бесит, когда ты говоришь, но ещё больше бесит, когда ты молчишь и делаешь вид будто меня здесь нет.
Голос мой был холоден, глаза — такими же. Это было привычное поведение, от которого она, казалось, не растерялась. Она оттолкнула меня и шагнула к выходу. Но я не дал уйти.
— И куда ты в этом виде собралась? — кинул я. — Неужели открыла для себя новый стиль? Не старайся косить под женщину‑кошку, тебе это не подвластно
Она обернулась и резко бросила: — Я иду тренироваться, мне ведь досталось звание снайпера.
После того, что случилось ночью, она всё ещё собиралась тренироваться? Это звучало как вызов. Я хотел увидеть её — посмотреть на эту жалкую картину и на её способности, поэтому сказал вслед: — Ждёшь меня внизу, поедем вместе. Покажешь мне свои неумелые навыки.
Она молча вышла, а в её шаге я прочитал ненависть, будто она пропитывала её изнутри.
Она ждала меня в машине, переписываясь с кем‑то. Я сел, даже не посмотрев, завёл мотор и поехал. Раз она так уверена в себе, устрою ей адскую тренировку. Если думает, что всё пройдёт легко — сильно ошибается.
Привёз туда, где совсем не было людей. Идеальное место для тренировки — пляж у Тихого океана: раннее утро, прохладный песок, едва слышный прибой. Я выбрал самую уединённую точку, чтобы ни кто не мешал и никто не видел.
Она вышла из машины, кинула на меня презрительный взгляд и сказала:
— Я рассчитывала, вообще‑то, на тренировку.
Я обошёл машину и достал всё, что нужно: винтовку, установку, сошки, кейс с патронами. Всё было аккуратно разложено на песке. Она смотрела — руки чуть дрожали, но она не показывала слабости.
Я ничего не сказал, только указал идти за мной. Встал посередине пляжа напротив неё и произнёс:
— Можешь приступать. Для начала — бег на выносливость. Посмотрим, сколько ты выдержишь.
Она приняла вызов. Я увидел искру в её глазах. Пока она стояла, я сменил голос на командный:
— Я ясно сказал? Если так и будешь стоять — тебя размажут в считанные секунды.
Она не ответила и бросилась бежать. Бег по песку — это другое дело: кроссовки вязнут, дыхание учащается, ноги работают по‑новому. Я выбрал пляж специально: по песку сложнее держать темп, и это честная проверка. Хотел проверить, не окажется ли задание слишком простым для неё.
Прошло две минуты — и она уже дышала тяжело, на пределе. Я шёл за ней и крикнул:
— Хочешь доказать, что ты чего‑то стоишь, но не можешь выдержать даже пяти минут бега!
Эта грубая мотивация сработала: она взяла себя в руки и ускорилась. Мышцы в ногах напряглись, дыхание стало коротким, шаги — резче. На пике скорости стопа соскользнула по рыхлому берегу — и через мгновение она уже теряла равновесие. Пыль песка поднялась клубом, мелкие зерна осыпались по коже и в волосах, ладони врезались в землю, пытаясь хоть как‑то смягчить падение.
На мгновение мир сузился до её лица и ближайшего участка грунта: глаза, сжатые зубы, резкий выдох, режущая боль в колене. Я крикнул — не от злости, а как тренер, который не потерпит слабости:
— Продолжай!
Она шевельнулась, губы дрогнули, но оставалась лежать. Время растянулось: прибой, шуршание ветра, биение сердца в ушах. Руки в песке покрылись солью, кожа ощутила холод и трение. Я подошёл спокойно, без спешки — не проявление участия, а требование. Схватил её за ворот так, чтобы она ощутила мое прикосновение, и произнёс холодно, как приговор:
— Вставай! Или ждёшь, пока придёт Доменико и прострелит твою голову раньше, чем это сделаю я?
В её глазах пробежали страх и ярость, затем собранность. Она стиснула зубы, подтянулась на локтях и, качнувшись, встала на ноги. Колено ныло, одежда стряхивала песчинки, но она выпрямилась и снова двинулась вперёд, — сначала осторожно, словно проверяя, выдержит ли тело после падения, потом постепенно набирая темп. Я шёл за ней, не мешая, следя за тем, как она возвращает себе ритм и сдержанную решимость.
Ещё две минуты добывали из неё последние силы: дыхание стало тяжёлым, шаги — вялыми, лицо — сосредоточенным. Когда я крикнул:
— Останавливаемся, — в голосе прозвучала не жалость, а расчёт: нельзя было доводить её до полного истощения перед стрельбой. Дрожащие руки и затуманенное зрение убили бы точность.
Она подошла ко мне ровно так, как я ожидал — усталая, но собранная. Грудь подымалась ритмично, руки слегка дрожали у локтей. Я вынул винтовку из кейса и протянул ей — она приняла её твёрдо, как привычный инструмент, готовая к следующему испытанию.
Ария Легран
После той ночи во мне что‑то загорелось. Я больше не могла оставаться прежней Арией. Не той беззаботной девятнадцатилетней девчонкой, наследницей французского мафиозного клана. Теперь я должна была доказать ему, что способна быть сильной, что могу выжить в его мире, где слабость мгновенно карается.
Взяв протянутую мне винтовку, я почувствовала тяжесть оружия в руках — не просто металл и дерево, а инструмент власти и контроля. Оно словно впитывало мою решимость, мою злость, весь внутренний огонь. И вдруг я услышала его ровный, холодный голос:
— Стреляй.
Я замерла, не сразу понимая, что и куда. Взгляд искал хоть какую‑то мишень, а руки слегка дрожали.
— Во что? — спросила я, не скрывая недоумения.
Он молчал несколько секунд, словно проверяя меня на терпение, а затем произнёс:
— В прошлое.
Моё сердце застучало быстрее, взгляд устремился вдаль. Примерно в трёхстах метрах стояла мишень. И на ней... моя старая фотография. Та, что напоминала мне о прежней, слабой, юной себе.
— Учись уничтожать то, что тебе дорого, — произнёс он спокойно, без эмоций, холодно.
— Иначе не выживешь среди нас, — добавил, словно это был простой факт, а не вызов.
Я сглотнула, чувствуя, как внутри поднимается странное напряжение — смесь злости и решимости. Установив винтовку, я опустилась на песок, подбирая удобную позу, чтобы удержать оружие ровно, не дрожа. Песок царапал кожу, но это было последним, о чём я думала.
Первый выстрел — промах.
Второй — промах.
С третьего раза — попадание. Я убила прошлую себя. И удивительно — не пожалела ни секунды. Ветер с пляжа шевелил волосы, песок поднимался лёгкими клубами, но моё сознание было сосредоточено только на этом моменте: на разрушении того, кем я была раньше.
Я выдохнула, чувствуя, как оружие тихо покидает мои руки. Подняв взгляд, я увидела его. Глаза, черные как уголь, полные злости и ожидания.
— Ты это называешь стрельбой? — прохрипел он.
Я закатила глаза, не желая слушать упрёки. Отряхнув песок с одежды, поднялась, встретив его взгляд напрямую. Сердце стучало, ладони слегка дрожали, но я держалась. На мгновение давление стало почти невыносимым, и я отвела глаза. Но снова послышался его голос:
— Смотри мне в глаза, Ария. Никогда не отводи взгляд. Противник ждёт этого — ждёт твоей слабости.
Я вновь встретила его взгляд. Темные глаза, словно горький шоколад, сканировали меня. Сейчас это было трудно — словно каждая мысль, каждое движение проверялось на прочность. Я чувствовала, как он пытается прочитать меня, а я сопротивлялась, удерживая взгляд.
— Самое главное оружие — самоуверенность, — продолжал он. — Противник не должен знать твоих слабых мест. Их у тебя не должно быть. И всегда смотри прямо в глаза. Сканируй его, анализируй, действуй, пока он сам не отведёт свой взгляд.
Я молчала, слушая. Каждое слово впитывалось в меня, как холодная вода, обжигая и закаляя одновременно. Пускай он наслаждается моим молчанием — пока. Я не ответила, но внимательно следила за каждым движением, каждым дыханием. Я училась, и это было только начало.
Оставшуюся тренировку я бежала по этому тяжёлому, вязкому песку. Бег на выносливость и так никогда не был моим любимым занятием, а теперь, с этим рыхлым грунтом и кроссовками, которые вязли в каждом шаге, я буквально возненавидела спорт ещё больше. Каждое движение давалось с трудом: ноги утыкались в песок, дыхание сбивалось, а сзади я слышала его противные, токсичные комментарии. Они давили на нервы сильнее, чем усталость, и заставляли ненавидеть его ещё больше.
Я уже потеряла счёт времени. Часы, наверное, три, если не больше, слились в одно бесконечное напряжение. Снова споткнувшись, я не могла подняться, ноги отказывались слушать, а голос его проклинающих реплик звучал всё ближе. Я глотала воздух, пытаясь прощупать песок пальцами, чтобы понять, как опереться. И тут он подошёл ко мне, словно тень. Схватив за ворот, он поднял меня, не оставляя выбора.
Сразу после этого он сжал моё запястье, и большим пальцем надавил на связки и вену. Я вздрогнула и шепнула от боли, пытаясь вырваться, но он держал крепко, без усилия.
— Если будешь и дальше показывать этот позор, я застрелю тебя раньше, чем это сделают люди Доменико или сам Доменико, — холодно предупредил он.
Я фыркнула, не пытаясь скрыть вызов:
— Тогда мне суждено умереть. Надеюсь, хоть на том свете мне не пошлют самого сатану, который — полное воплощение тебя. Ты и там преуспел.
Он надавил сильнее. Я стиснула зубы: неприятное ощущение, когда запястье сжимается, а большой палец давит прямо на вену, готовую вот‑вот лопнуть, пробирало к костям.
Он отпустил, но шепот его был почти приятен своей хладнокровной уверенностью:
— Наконец-то. Я уже думал, тебя подменили. Новое достижение — смогла продержаться без своего дерзкого характера четыре часа.
Я закатила глаза, потирая руку, и сухо ответила:
— Он всегда при мне.
Тренировка закончилась, и мы направились к машине. Я стояла возле неё, быстро печатая сообщение Франческо, не успев заметить, как он тихо обошёл машину и выхватил телефон из моих рук. Он был выше и крупнее меня, и физически я не могла достать устройство.
Он что‑то быстро напечатал, протянул обратно, и я заметила — экран был пуст, чат с Франческо исчез.
— Ты стёр переписку? — голос дрогнул от раздражения.
Он кивнул без эмоций:
— Я уже говорил, чтобы ты не общалась с ним.
Я разозлилась. Руки сами закинулись, я начала бить его по массивной груди, размахивая руками, срываясь на крик. Всё, что копилось внутри за весь день, вырвалось наружу:
— Да что ты себе позволяешь?! Я не твоя кукла, я человек! Ты не имеешь права решать, с кем мне общаться. Может ещё и к моим братьям начнешь ревновать?!
Он молча слушал, но, оглянув меня сверху вниз, без эмоций сказал:
— Не льсти себе. Всё правильно: ты моя игрушка, и ты делаешь всё, что я скажу. Насчёт ревности — у тебя завышенная самооценка, piccola. Если тебе кто-то понравился, это не значит, что я буду ревновать. Тема закрыта. Если ещё раз увижу вас вместе — не промахнусь, и он лишится не только своей тупой головы, но и жизни.
Мы сели в машину и ехали молча. Напряжение висело густым слоем, слова больше не нужны были.
Доехав до особняка, даже не посмотрев друг на друга, он хлопнул дверью и ушёл вперёд, а я шла следом. Слава богу, наши пути разошлись. Он направился в кабинет, а я в свою комнату. Но едва я переступила порог — почувствовала присутствие.
Обернувшись, я увидела Неро. Я присела на корточки и развела руки, словно для объятий, готовая к встрече. Он подбежал, прыгнул на меня, облизывая лицо.
— Неро, мальчик мой! Я тоже скучала по тебе.
Он успокоился, и я заглянула в его умные глаза. Он чувствовал всё, понимал каждое настроение, каждое напряжение. Словно всё унаследовал от своего хозяина. Честно, мне жаль псов, которые росли с подобными людьми. Боюсь представить, как бездушный дьявол обращался с Неро, когда тот был ещё щенком.
Я гладила его, но затем услышала голос Лоренцо — он разговаривал по телефону. Я подошла к двери, пытаясь разобрать слова. Слышалось тяжело, но одну фразу я уловила ясно:
— Где она? Проследи, чтобы с девочкой всё было хорошо.
О какой девочке идёт речь? О ком он говорит? Смысл слов ускользал от меня, пока на телефон не пришло сообщение.
«Твоя сестра у нас, и её жизнь — только в твоих руках. Не доверяй ему — иначе потеряешь её».
Сердце подпрыгнуло в груди, будто кто‑то резанул воздух. Руки начали дрожать, пальцы не слушались. Адель? Это имя выпало из точки опоры и тут же стало холодным колючим грузом. Могло ли это быть правдой? Кто‑то шутит с подбором слов, пытается вывести меня из равновесия? Или это ловушка — хорошо спланированная, чтобы загнать меня в угол?
Мысли мелькали в голове, как плохо смонтированные кадры: окно с её светлыми кудрями, детский смех, тот вечер, когда она плакала, но смеялась, чтобы не показывать слабость. Я знала — шутки про семью не уместны. Никто не станет играть такими картами. Но осторожность — единственный щит. Что если это именно та самая приманка?
Я не церемонилась с ответом. Пальцы слипались на клавишах, я печатала быстро, почти слепя по буквам в попытке не упустить ни секунды:
«Где она? Что мне нужно сделать? Куда подъехать?»
Внутри что‑то сжималось каждый раз, когда я ждала ответа. Дыхание стало острым, как у бегуна на финише. Клянусь, думала я, скоро понадобится успокоительное — настолько сильным было напряжение.
Ответ пришёл мгновенно; в нём не было лишних слов, только холодный расчёт:
«Ты — сливаешь нам всю информацию до мелочей про своего мужа, мы не тронем твою сестру».
Я всхлипнула, и это был не звук страха, а удар по самой сущности — обмен: предательство вместо крови. Адрес следовал сразу за сообщением. Строка с набором цифр и улицей, ровная и безжалостная, как приговор. Я посмотрела на экран, потом на темнеющее небо, и всё вокруг стало звуком — шёпотом ветра, далеким гудением машин, собственным сердцем.
Вдох. Выдох. Решение родилось мгновенно, почти механически. Это станет последней каплей. Предателей не прощают; предателей рубят без суда. Но лучше я умру — или стану тем, кем меня назовут — чем умрёт Адель. Лучше ложь, чем её труп.
Я отключила телефон. Не просто звук — я вырубила всё: данные, передачи, местоположение. Пусть он не узнает, куда я еду. Пусть думает, что я ещё дома, в кровати, под ложным одеялом. С этого момента наш брак перестанет быть фикцией. Он станет инструментом — я стану предателем ради жизни сестры.