Печать на крови

Ария Легран

Он стоял передо мной, неподвижный, как вырубленный из тьмы. Только теперь — на фоне океана. Чёрные волны ломались о берег, пенились, отступали, будто сама стихия дышала вместе с нами. Ветер бил в лицо, пахло солью, мокрым песком и страхом. Его пальцы сжимали моё запястье до боли — пульс бился под его рукой, словно хотел вырваться наружу. Холод от ветра пробирал до костей, но от его близости по коже шёл жар.

Он не двигался. Только смотрел. Этот взгляд — как сканер, безжалостный, точный. Он словно просвечивал меня насквозь, считывая каждую тень на лице, каждое дрожание ресниц. Я знала: стоит отвезти глаза — всё, конец. Но и держать его взгляд было невозможно — в нём не было ни человека, ни жалости, лишь тьма, выжидающая ошибку.
Я знала: если отвожу взгляд — проигрываю. Но хуже то, что он уже понял.

Молчание длилось вечность. В груди всё клокотало. Я чувствовала, как вены на запястье пульсируют под его хваткой, как сердце сжимается до боли.
И вдруг — его пальцы сорвались вверх. Холодная ладонь стиснула моё горло.

— Ты сейчас скажешь мне всё, что скрываешь.
Голос — ровный, низкий, почти шепот, но от него по коже пробежали мурашки.
— Где ты была. С кем. И попробуй только соврать.

Мир на миг исчез. Только давление на горле и его глаза, в которых не было пощады.

Это конец.
Чёрт.
Из этого я точно не выйду сухой.

Он отпустил, дав мне вдохнуть, и я кашлянула — тихо, коротко, глотая боль вместе с воздухом.
Хотела ответить, но слова застревали в горле, словно стекло.
— Ты же убьёшь меня, верно? — выдохнула я наконец, сдавшись. — Горькая правда не всегда так сладка, как ложь.

Он молчал. Ни один мускул не дрогнул. Только взгляд — тот самый, прожигающий, от которого хочется либо кричать, либо исчезнуть. Он не просто смотрел — он давил.

Ноги подкашивались. Я из последних сил держалась прямо. Ещё пару дней назад он направлял на меня пистолет — холодный металл у виска, дыхание смерти на коже. И вот я снова здесь, перед ним. Снова балансирую между жизнью и смертью, играя в игру без правил.

Я набрала воздух.

— После того как я услышала твой разговор по телефону... на мой телефон пришло сообщение.
Он не шелохнулся, но что-то мелькнуло в его глазах. Словно вспышка.

— Они угрожали, — продолжала я, глотая слёзы, что уже жгли глаза. — Адель была у них. Сказали... если я хоть кому-то расскажу — будет хуже.
Мои губы дрожали, слова срывались на шёпот.
— Они сказали, что она больна. Что могут достать её в любой момент. Сделать ей больно.

Пауза. Только гул прибоя.
Я закрыла глаза, собрала остатки воздуха, и — почти шёпотом:
— Взамен приказали сливать информацию о тебе. О твоих планах.

После этого — тишина. Лишь ветер бил в лицо, а где-то вдалеке кричали чайки, будто смеялись над моей слабостью.
Я сдерживала дыхание, не смея смотреть на него.
Не могла.
Всё внутри было натянуто, как струна, и я знала — стоит взглянуть, и она порвётся.

— Ария, — тихо сказал он.

Я вздрогнула.
Его голос больше не был холодным.
Он был тихим. Слишком.
— Посмотри на меня.

Я заставила себя поднять глаза.
И когда встретилась с его взглядом — не выдержала. В нём не было прежнего холода, только непонимание и что-то похожее на усталость.
Мир вокруг размылся — волны, ветер, ночь — всё исчезло. Остался только он.
И я больше не могла сдерживать слёзы.
Они прорвались внезапно, как прорывает плотину под натиском шторма. Тёплые, солёные, они скатывались по щекам, впитывались в губы, смешивались с холодными брызгами океана, будто сама природа плакала вместе со мной.
Грудь сжимало так сильно, что я не могла вдохнуть — будто внутри всё рушилось, оседало, оставляя только пустоту и боль.

Я сделала шаг вперёд. Потом — ещё один.
Песок хлюпал под ногами, волна ударила по щиколоткам, но я даже этого не почувствовала.
И прежде чем успела что-то осознать, я уже прижималась к нему.
Обняла. Судорожно, отчаянно, будто пыталась вцепиться в жизнь, в последнюю искру тепла, которая ещё могла удержать меня от падения в бездну.
Он замер.
Я ощущала, как его грудь поднимается под моими руками, как сбивается дыхание, как под тонкой тканью рубашки бьётся сердце — редкие, тяжёлые удары, будто он сам сдерживает внутри шторм.
Несколько секунд — ни звука, только гул моря и стук наших сердец, не в унисон, но рядом.
А потом его ладонь легла мне на спину. Медленно. Тяжело. Осторожно — будто он прикасался не к человеку, а к грани чужой слабости, стараясь не разрушить её окончательно.
— Можешь убить меня. Я заслужила, раз согласилась на это.
Он отстранился и вернул прежний тон:
— Я был бы не против, но ты пока ничего не сделала. Да и тебе вовсе нечего сливать, я не доверяю тебе эти вещи. Пока что.

Я выдохнула и добавила, голос получился хриплым:
— Прошу, позаботьтесь о Адель.

Он едва заметно кивнул, взглянул на часы и спокойно приказал:
— В офисе со всем разберёмся, но раз Доменико дал о себе знать — значит, он уже близко.

Поняв намёк, я быстро вытерла остатки слабости с лица и ринулась бежать.

Странно — та слабость, которая только что почти сломала меня, вдруг дала силы. Дыхание свистело в ушах, лёгкие жгло, ногам было трудно нести, но я не падала. Бежала до тех пор, пока совсем не выдохнулась: оперлась ладонями о колени и задыхаясь втягивала воздух. На секунду думала, что рухну — но не рухнула.
Он подошёл ко мне, поглядел на часы и протянул винтовку.

Я снова оглянулась — мишени не было даже вдалеке, словно прошлый урок был иллюзией. Посмотрела на него вопросительно; он молча оглянулся назад. К нам шёл Карим — он держал младенца в руках. Передал ребёнка Лоренцо и ушёл, оставив нас втроём на пустынном пляже.

Лоренцо аккуратно присел и положил младенца на песок; малыш, ничего не понимая, стал шарить маленькими руками в песке, раскидывая его пальчиками. Картина была одновременно безобидной и абсурдной на этом фоне.

— Где мишень? — наконец спросила я, не выдержав этого фарса.
Он жестом указал на ребёнка. Я не сразу поверила: усмехнулась.
— Ты шутишь? — спросила я.

Он молчал. Я поняла: Лоренцо Вальтери никогда не шутит.

Смех сорвался в истерический хрип.
— Нет, — отрезала я, но голос дрогнул.
— Да, — твёрдо ответил он. — Если ты не способна убить младенца, что ты будешь делать, когда начнётся перестрелка?

Я мотнула головой, глаза наполнились ужасом.
— Это ребёнок! — крикнула я. — Он ни в чём не виноват, у него вся жизнь впереди.

На его лице ни одна мышца не дрогнула, словно холодная маска.
— Будешь, — отрезал он.

Всё внутри металось — я смеялась, кричала, плакала. В голове стоял шум, будто тысячи мыслей сталкивались и рушились одна о другую.
И вдруг я увидела, как он достаёт пистолет.
Я не успела даже вдохнуть — рука сама прикрыла рот. Внутри всё застыло.

Малыш, ещё мгновение назад улыбающийся и играющий с песком, вдруг осел вперёд. На песке проступила тонкая алая струйка.
Я оцепенела, не веря, что вижу это наяву. Всё тело задрожало, дыхание сбилось — будто вместе с этим ребёнком из меня вырвали что-то живое, что-то, что уже не вернуть.
Он стоял неподвижно, как выточенный, убрал пистолет в кобуру и просто ждал. Его лицо — маска; в его глазах не было ни вины, ни сомнения. Слова застряли у меня в горле, как ком.

— Ты... ты... — выдавила я, голос ломался, но дальше ничего не шло.

Я шагнула вперёд, и что-то в теле прорвало дамбу: руки сами пошли в движение. Я била его по груди, грудь — ткань — кулаки. Удары были не ради нанесения боли, а ради того, чтобы выплеснуть невозможное, выместить шок и бессилие. Каждым ударом в горле поднимался новый крик.

— Ты тиран! — кричала я, голос рвался на части. — Убийца! Как под такого вообще можно лечь?
Он оттолкнул меня одной рукой. Жест был твёрдый и ровный, без лишней силы — как тихая команда, а не ожесточённый отпор. Его взгляд остался холодным, почти бесстрастным, как лёд, который не тает от огня. Ни слова — только шаг назад, к машине. Он сел, завёл двигатель и уехал, оставив меня одну на пустом пляже.

Я не стала бежать за ним. Мы могли бы поместиться в одну машину — но теперь мысль о том, чтобы оказаться рядом с ним в замкнутом пространстве, была невыносима. Пешком — дольше и тяжелее, но чище, чище хотя бы в этом выборе.

Шум прибоя перекрывал мысли; ветер трепал волосы и мешал дыханию. Я не могла смотреть на детское тело в песке, не могла вынести этой картины ещё раз — поэтому, закрыв глаза, сделав глубокий, дрожащий вдох, повернулась и пошла прочь. Ноги гудели от усталости, дыхание было прерывистым; волосы липли к лбу, макияж размазывался по щекам, и в зеркале морщинившегося песка мои глаза уже начали выдавать всё, что я пыталась скрыть: шок, опустошение, и боль, что режет глубже, чем раны на коже.
Шаг за шагом я всё дальше удалялась от места, где только что был совершён какой-то безжалостный акт и где чёрствость одного человека оставила после себя пустоту. Ветер уносил за собой звуки — и с каждой минутой мне казалось, что отпечаток этого дня отложится в теле навсегда.
Я шла по трассе, другой дороги не было — редкие машины мелькали вдалеке, и я уже почти смирилась с одиночеством. Ветер то и дело рвал клочья моих волос, холод лез под воротник, песок с обочины шкреб по ботинкам. Каждая минута была тяжёлой, ноги гудели так, будто я прошла всю Калифорнию пешком. И вдруг одна машина притормозила рядом, фары вырезали полосу света, мотор урчал спокойно, как будто ничего не предвещало беды.

Из машины вышел Франческо. Он стоял в свете — и в этот момент казался лучом солнца в пасмурный день: живым, родным, не таким, как всё вокруг. Я попыталась натянуть улыбку, чтобы не показать, как дрожу, но он всё почувствовал раньше, чем я успела притвориться.

—Запрыгивай
Я не раздумывала ни секунды и прыгнула на пассажирское сиденье. Ремень щёлкнул, мотор заворчал, и машина медленно тронулась. Салон был пропитан знакомым запахом кожи и едва уловимым ароматом кофе — маленький островок привычного тепла среди хаоса, который кружил в моей голове. Ноги подкашивались, колени дрожали, дыхание рвалось короткими рывками, а сердце стучало так, будто хотело вырваться наружу. В машине, в движении, казалось, легче перевести дух — словно скорость и шум мотора отодвигали усталость и тревогу на мгновение назад, оставляя только сосредоточенность на этом единственном знакомом человеке рядом.

Франческо бросил на меня взгляд — его глаза, полные понимания, будто считывали каждое дрожание моих рук, каждый страх, который я пыталась скрыть. На губах скользнула лёгкая улыбка, и в ней прозвучало что-то вроде молчаливой поддержки: я не одна.

—Куда желаете, мисс? — спросил он ровно, но с оттенком заботы, который будто согревал весь салон.
Я выдохнула и рассмеялась — как будто пытаясь вытеснить сдавливающую грудь тревогу шумом.

—В центральный штаб.

Он кивнул, без лишних вопросов — его спокойствие работало на меня, как тёплый плед в сырую ночь: не спасало, но давало опору. Разговор потихоньку рассеивал тяжесть в груди: привычные слова, обычный темп, ничто из этого не должно было казаться важным, а становилось — и мешало думать о главном. Я стиснула зубы и не выдержала молчания:

—Прости что не отвечала. — Сделала паузу, собирая слова, будто выбирая нужную деталь в пазле. — Этот урод забрал мой телефон и удалил наш с тобой чат.

Франческо фыркнул, усмехнулся без злобы, больше — в подтверждение: он и так подозревал, что что‑то случилось. Затем произнёс спокойно, ровно:
—Ничего страшного, я так и думал что что нибудь случилось.

Мы говорили о пустяках — машина, дорога, погода, последние тренировки — и это помогало ровнять дыхание. Я рассказывала о том, как из меня пытаются сделать снайпера: о выносливости, о бесконечных повторениях, о боли в мышцах, о том, как грудь сжимается от усталости, как привкус железа в горле напоминает о крови, которой ещё не пролито. Про ребёнка — ни слова. Мне стыдно признаться самой себе, что я не смогла помешать: почему‑то это горькое ощущение было глубже ругани, глубже усталости. Я молчала, и внутри что‑то сжигало меня дольше и больнее, чем любая физическая рана.

Когда машина притормозила у штаб‑квартиры, мы молча вышли. Объятие было коротким, но честным: руки сжали плечи на секунду — и этого хватило, чтобы обменяться обещанием.

—Я буду тебе звонить, старайся чтобы на этот раз он не заметил.

Я кивнула, картина его лица на мгновение задержалась в голове — взгляд, спокойный и внимательный, будто он уже знал, какую бурю я внутри таю. Не задумываясь, направилась к стеклянному фасаду: раннее небо отражалось в фасаде, и я шла как будто сквозь купол из холодного стекла. Мне было наплевать на их взгляды; сейчас их мнение — пустой шум. Я — Ария Легран, и мне нужно было высказать всё прямо в лицо.

Люди обернулись; их взгляды скользнули по мне, но осуждения я почти не почувствовала — мы с большинством давно нашли общий язык, и они знали, чего ожидать. Поднимаясь по стеклянным ступеням, я слышала лишь своё сердце — оно билось так громко, что почти заглушало шаги, эхом отдаваясь в ушах. Внутри всё горело, и терпеть больше было невозможно.
Я не стала стучаться и не стала ждать. Резко распахнула дверь и вошла, будто ничего не случилось. Его кресло выглядело монументально, как всегда; напротив сидел Марко, спокойный, но внимательный. Лоренцо поднял на меня взгляд — холодный и ровный, с едва заметной ноткой раздражения и любопытства. Он наблюдал так, будто просчитывал мою реакцию ещё до того, как я её сделаю.

Я подошла ближе, ступни чуть скрипнули по мрамору, и, немного задыхаясь, поставила ладони по бокам стола — позиция, что выдавала и усталость, и вызов одновременно. В комнате повисла пауза: свет отражался в стеклянной перегородке, и в этой минуте мне казалось, что можно вырваться или дать волю слезам — но вместо этого я говорила чётко, как приговор:

—Я отказываюсь от контракта. Делай что угодно, но я больше не желаю работать с тобой и быть частью вас. Я — Ария Легран и член «La Maison Legrand", которая за всю историю своего существования никогда не склоняла голову перед итальянцами.
Слова вырывались ровно, остро, каждое — будто нажим на ответную кнопку. Я не играла роль; я вынимала из себя то, что давно накопилось. Взгляд Лоренцо не изменился — он прослушивал, как судья, но в ответ лишь усмехнулся, отхлебнул виски и произнес:

—Ошибаешься, принцесса. Перед «La Famiglia Valteri" Склоняются все.

Его голос был холоден. Сердце защемило, но внутренний огонь вспыхнул сильнее: я уже приготовилась ответить, выкрикнуть, отбить каждое слово. Но он опередил меня:

—В следующий раз читай внимательнее прежде чем подписывать. Выхода назад нет, теперь ты будешь моим снайпером и расторгнуть контракт не получится.
Эта фраза падала тяжко, как булыжник в воду: круги расплывались по поверхности, и я ощутила, как в животе потянуло, тошнота от безысходности. Я на мгновение опустила взгляд на Марко — он сидел неподвижно, как статуя, лицо без эмоций, но глаза внимательны. Затем шагнула ближе к креслу Лоренцо. Его лицо было спокойным; в кресле он казался еще более властным.

Без колебаний взяла стакан с виски и, намеренно, демонстративно пролила его на его штаны. Виски тёмными пятнами растёкся по ткани, блеснув на свету. Я бросила стакан в сторону: он разбился, осколки зазвенели, и я наклонилась вплотную, так что наши лица оказались в паре сантиметров друг от друга. Его глаза пылали.

—Пошёл ты. В тебе нет ничего святого.

Я вышла из кабинета, оставляя их вдвоём — ощущение облегчения и шока смешалось. Было удивление, что он не встал и не скрутил меня на месте — возможно, Марко выполнял роль наблюдателя, возможно, он не хотел зрелища при подчинённых. Как бы то ни было — я хотя бы показала, что могу ударить в ответ.
На душе было тяжело, но где‑то глубоко — победа: я отстояла своё место и сохранила лицо. А передо мной была реальность: тренировки не прекратятся; мне придётся принимать на себя то, что я не хотела. Но сегодня я забрала у него слово, и это уже имело вес.

Лоренцо Вальтери

Она ещё не готова к этой работе. Это было видно в каждом её движении, в каждом всплеске эмоций — не тот материал, из которого делают бездушных исполнителей. Но я сломаю её. Методично. Терпеливо. Превращу в машину, которая убивает автоматически и без сожаления — в этом я уверен.

То, что она связалась с «Sangue Nero», разозлило и позабавило меня одновременно. Разозлило потому, что она нарушила правила; показало слабость — потому что любой, кто знает, что у тебя на сердце, может тебя сломать. Ей тяжело принимать решения, особенно когда все в курсе её уязвимых мест — и она сама не особенно старается их скрывать. Я не рвусь из‑за этого в ярость. Наоборот — это шанс. Я знаю, насколько ей дорога младшая сестра, и как далеко она готова зайти ради неё. Это слабость, которую можно повернуть в инструмент. К счастью, она ничего не знает обо мне — пока. Но так даже лучше: теперь у нас есть зацепка против Монтагнезе.
Я знал, что она не сможет сдерживать эмоции. Первым делом она придёт сюда. Марко пытался сдержать усмешку, но её действия уже читались на его лице. Я же горел от ожидания и азарта.

—Кто-то наконец смог затронуть ваше эго, сеньор Вальтери? — усмехнулся он.

Я продолжал прожигать взглядом дверь, сквозь которую она только что вышла.

—Ты неравнодушен к ней, Лор, — добавил он.

Я раздражённо посмотрел на него:

—Не неси чушь. Во мне играет азарт. Каждый раз ставлю ставку, что она вытворит сегодня.

Марко кивнул, решив не злить меня больше, и вышел.

Переодевшись в сухие брюки, я приказал секретарше вызвать француженку обратно. Всяческими способами.

Через час она вошла в кабинет с недовольной физиономией. Села напротив, как я велел. Затем, вошли Маттео и Карим.
Я заметил её напряжение: пальцы поджаты в складках платья, ногти врезались в ткань, плечи дергались, как будто каждая мысль была мышечным спазмом. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь тихим гудением кондиционера и шуршанием бумаги — мелочи, которые казались сейчас громом. Я выступил вперёд, ровно и спокойно, чтобы не дать чувствовать слабину, и сказал, не повышая голоса:

—Говори всё — что знаешь и кого видела.

Она молчала. Молчание растягивалось на секунды, как верёвка, натянутая до предела; мне нравилось, как оно режет — терпение, провокация и давление. В её взгляде мелькал страх, но была и устойчивая попытка сдержать что‑то глубже. Наконец она выдохнула, как будто сдаваясь без шума:
—Я ничего не знаю. Они скинули мне адрес какого-то заброшенного дома. Со мной говорил помощник Доменико — это всё, что я знаю.

Я обменялся взглядом с ребятами — коротким, проверочным. Зацепка есть: слово «заброшенный» уже повод поднять охоту. Маттео, который всегда сидел за монитором, сразу ожил, пальцы уткнулись в клавиатуру невидимого анализа.

—Я постараюсь пробить номер, с которого ей писали.

Карим кивнул и взялся за карту — задание его: осмотреть дом, снять отпечатки, посмотреть подъездные пути, возможные камеры. Всё, что понадобится, чтобы понять, кто и зачем организовал эту ловушку.

Когда остальные вышли, остались только я и она. Комната сократилась до размера коробки; воздух в ней стал тяжелее. Я откинулся на спинку кресла, чувствуя, как власть сладко ложится на плечи — и как это ощущение меняет тон в голосе.
—В наказание — будешь работать без выходных. И не только тренироваться, но и в офисе. Чтобы я мог точно знать, что ты не будешь ничего сливать им.

Её лицо изменилось мгновенно: оскал возмущения пробежал по губам, брови вспыхнули, щеки подергивались. Это было не просто недовольство — это была обида, прилив собственного достоинства, которое в такие моменты так яростно цепляется за правду. Рука, которая до секунды держала подол платья, сжалась сильнее — пальцы врезались в ткань, ногти белели. Она хотела ответить, спроецировать на меня всю ту бурю, которая кипела внутри, но я не дал ей сделать шаг.

Не успела она ничего сказать как в комнату вошла Элен, как я и просил.
Она тоже работает в сфере IT, но не настолько углубленно как Маттео. Она своего рода его заменитель.
Но выполняет свою работу она не хуже.
Поэтому доверю француженку ей.
Элен вошла тихо — лёгкие шаги по мрамору, сумка приглушённо звякнула, когда она поставила её на стол. В ней было что‑то ясное и спокойное: глаза добрые, движения быстрые и уверенные. Она не смотрела на меня с почтением, скорее — с вниманием. Я видел, как Ария напряглась ещё больше; в её взгляде мелькнуло раздражение и настороженность.

Я встал чтобы представить их друг другу
—Эллен это Ария, моя жена.

Слова прозвучали так ровно, как будто это была формальность, строчка в приказе, и вместе с тем — тонкая, режущая деталь игры. Я видел, как после последних слов скривилось лицо Арии: быстрый вздох, миг удивления и, возможно, стыд. Но не уступка — только внутренняя защита. Я добавил, чтобы щепотка власти прозвучала громче:
—Принцесса, это Эллен.

Они улыбнулись и сразу обнялись будто знакомы десять лет. Честно, никогда не пойму женщин. Едва знакомы а уже обнимаются.
Эллен получила свое задание раннее, поэтому оставив меня в покое они ушли работать.
Теперь я покажу ей — что такое настоящий ад.

Ария Легран

Эллен показалась мне милой. Она действительно выглядела просто и доброжелательно — короткая стрижка, джинсы, рубашка, в сумке — ноутбук и пара записных книжек. Её голос был ровный, без выпячивания, и это внушало доверие.

Мы прошли в другой кабинет и сели напротив, чтобы начать раскладывать всю предстоящую работу. За окном уже темнело, — лампы давали холодный белый тон, на столе лежали папки и флешки, где‑то тихо шумел кондиционер. Я слышала, как учащается мой пульс — быстрый, но ровный; пальцы всё ещё немного дрожали от тренировки.
—Для начала помести всё в одну папку, весь отчет. И отправь Лоренцо как он просил. — Произнесла та.

Я ответила без маски, едко, потому что боль и злость просили выхода:
—А нос ему случайно не сломать? — Я бы с радостью удостоилась такой возможностью.

Эллен рассмеялась и села на стол, удобно устроившись, размахивая руками и делая жесты, будто минимизируя важность темы:
—Ну почему вы так? Мне наоборот показалось что между вами есть какой то ток, разряд, вспышка. — Жестикулировала она.

Я подняла на неё вопросительный взгляд, усталость ещё сидела в уголках глаз:
—О чем ты? Если ты не поняла, я его фиктивная жена. Он просто сократил.

Эллен тут же спрыгнула со стола, весёлая и деловая одновременно:
—Ну не зря же он называет тебя принцессой. Мне пора бежать, справишься сама? ты вроде знаешь номер Лоренцо.

Я не успела ответить как она уже убежала. Ну и ладно, сама справлюсь. Я вздохнула и принялась за работу.

Первые два часа я ломала голову и не понимала что куда нужно вставить и ту ли информацию я вообще сейчас вставляю. Я смотрела в экран, пальцы блуждали по клавишам как в тумане. Меня до сих пор не отпустила усталость от тренировки: мышцы болели, в спине тянуло, глаза жгло от недосыпа. Мозг уже отказывался работать, но мне всё же удалось как ни будь совместить всё это вместе — правда, на автомате: я клала в документ строки с именами поставщиков, номера счетов, суммовые позиции, отсылки к сделкам и карты по его северной территории. Я не вчитывалась, лишь мельком пробегала и видела знакомые слова.

Закончив, я скинула ему и отложила ноутбук. Ладонь на клавиатуре ещё дрожала. Я так и не записала его в телефоне, надо будет как то заняться этим, но точно не сейчас — мысли не давали покоя.
Спать ещё не сильно хотелось, но я знала, что поможет: рисование — единственное, что у меня работает как заземление. Я нашла карандаш и белый лист и принялась рисовать. Давно я не занималась этим, именно после случая с той картиной — таила в себе неловкий след, но холст звал. Это занятие навсегда останется моим любимым: когда я провожу штрих, мир вокруг притупляется, остаётся только точка, линия и дыхание.
Сейчас, я осознанно начала рисовать его. Хотелось посмотреть: что же получится. Но на этот раз я взялась рисовать эти глаза, тёмно‑карие, словно бездна. На солнце они — растаявший шоколад, тёплые и манящие; в темноте — совсем другая личность — холодная и съёмочная. Я ловила блики, тени, уголки век, искру посередине радужки. Каждый штрих был как вдох — и я чувствовала, что чем ближе подхожу к правде, тем больше она ускользает.

Отложив карандаш я взглянула и поняла, что работая с его частями тела у меня вовсе неплохо получается. Руки, плечи, тень ключицы — все ложились легко. Но почему? Думала о Франческо, об его глазах — вдруг поняла, что именно их сейчас воспроизвести не смогу: в них что‑то меняется от света. Я отбросила эти мысли, скомкала лист и кинула в урну.

Я не знала чем заняться, но к нему сейчас не хотелось заходить, поэтому, я сложила руки на стол, согнулась и провалилась в сон — короткий, болезненный. Он продлился недолго. Даже не знаю сколько именно, возможно час, возможно два. Тело требовало отдыха; мир мелькал в серых пятнах за веками.

Меня разбудил встревоженный голос Эллен и то, как она меня трясла чтобы разбудить:
—Ария, вставай. Все только тебя ждут!

Я приподнялась не до конца понимая, что происходит. Эллен повела меня к двери, но прежде чем выйти я остановилась и спросила, раздражённо перехватив дыхание:
—Да в чем дело? куда ты меня ведешь?

И ответ поразил меня как ледяная вода:
—Ты отправила отчет «Sangue Nero" а не Лоренцо! Как ты могла перепутать чаты?

Сердце застучало так громко, что сначала я не слышала ничего, кроме собственного биения. Ум пытался восстановить последовательность: руки, телефон, холодный экран, имя вверху чата, пальцы, усталость. Я застыла — как перепутала? Картинка начала всплывать в голове: незнакомый номер, окно чата, напряжённый вечер, я — не в себе. У меня и вовсе нет номера Лоренцо, но почему я тогда подумала что тот незнакомый номер это он? Чёрт. Я схватилась за голову, волосы в пальцах царапали кожу. Почему у меня каждый день словно я иду на казнь? Видимо я уже была настолько уставшей и без сознания что уже даже не думала куда отправляю.

Я остановилась в дверном проёме. Губы пересохли, горло сжалось. Шаги за стеной — приглушённые голоса коллег — превращались в барабанную дробь. Я выдавила из себя тихий голос, полный ужаса:
—Он ведь меня убьет?

Эллен не ответила сразу. В её глазах мелькнуло сожаление — не столько к моей глупости, сколько к невозможности исправить последствия. Мы пошли к кабинету, и каждый шаг отдавался эхом, словно подступы к трибуналу. В коридоре сумерки от ламп сгущались, люди поворачивали головы, и я была уверена: сейчас вся их оценка устремится на меня.
Когда я вошла, он уже сидел за столом. В комнате было много людей, но всё вокруг словно исчезло — остались только он и его взгляд. Лоренцо Вальтери. Холодный, ровный, без вспышек, прожигающий насквозь. Каждый мускул лица под контролем, каждая деталь движения — предвестие неизбежного. Сердце бешено колотилось, руки дрожали, но нельзя было отвести глаз.

Мир сузился до этого кресла, до его лица, до его глаз — темной бездны, в которую я уже заглянула. Запах виски, бумаги и его парфюма сдавливал горло. Его пальцы медленно постукивали по подлокотнику, словно отсчитывали секунды до расплаты.

И я поняла: плата за мою ошибку начинается прямо сейчас.