Печать на крови

Ария Легран

Я не могла уснуть.
Мысль о завтрашнем дне, о той чёртовой свадьбе, словно гвоздь, вонзилась в голову и не давала ни секунды покоя.
А ещё этот ублюдок — запер меня здесь, как ребёнка, которому нельзя доверять даже стакан воды.

Я ходила по комнате из угла в угол, как зверь в клетке, чувствуя, как раздражение закипает внутри.
Он, наверное, сейчас сидит где-то в своём офисе, пьёт кофе и злорадно усмехается, представляя, как я тут бьюсь об стены. Или уже заказывает новое платье за пять миллионов, ведь для Лоренцо Вальтери это не деньги — это просто бумага.

Да, я тоже не бедная, но во мне есть вкус.
Мы, французы, не скромные — мы утончённые.
Я люблю дорогие украшения, шелк, бриллианты, хорошее вино и красивую жизнь. Но я не разбрасываюсь деньгами просто ради показухи. Я умею отличить роскошь от безвкусицы.
Я могла спокойно купить одежду в секонде, если вещь достойная.
Мы выражаем богатство не ценой, а стилем.

Но сейчас я бы променяла все украшения Парижа на один глоток воды.
В горле стояла сухость, будто я глотала песок.

Подойдя к двери, за которой стоял охранник, я постучала.
— Можно выйти хотя бы выпить воды? — спросила, стараясь говорить спокойно.
В ответ — тишина.

Я постучала сильнее.
— Эй, ты вообще живой? Если вы так со мной обращаетесь, боюсь, невеста до завтра не доживёт!
Молчание.

Во мне закипала ярость.
— Я нассу тебе под дверь, если ты сейчас не откроешь! — выкрикнула я, стуча кулаком сильнее.

Дверь резко распахнулась, и передо мной выросла стена из мышц.
Он был огромный, неподвижный и холодный, как бетон.
Я смерила его взглядом, полный презрения, и прошла мимо, не сказав ни слова.

Спускаясь по коридору, я уже собиралась идти на кухню, но взгляд зацепился за полуоткрытую дверь. Любопытство вспыхнуло мгновенно.
Чёрт с ним, если поймают — хуже уже не будет.

Я осторожно приоткрыла дверь, она тихо заскрипела, и я замерла.
Это был его кабинет.
Тот самый — из которого веяло властью, холодом и сигарами.

На столе лежали стопки бумаг, идеально разложенные.
И тут внутри меня проснулся дьявол.
Почему я должна соблюдать правила, если со мной их никто не соблюдает?

Я подошла к столу и, не задумываясь, схватила первую папку. Бумаги полетели в воздух, рвались под моими пальцами.
Я чувствовала странное удовольствие от звука рвущейся бумаги.
Пусть знает, что я не игрушка.

Но потом мой взгляд зацепился за надпись на одной из папок.
«A. Legrand»

Секунда — и воздух будто вырвали из груди.
Я раскрыла её.
И замерла.

Всё.
Фотографии, досье, медицинские записи, даже сведения о подруге, о Люке, о моих поездках — всё до последней мелочи.
Он знал обо мне всё.

Я не успела перевернуть следующую страницу, когда чья-то горячая ладонь резко сомкнулась на моём запястье.

Мир будто замер.
Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица, и холод прошёл по коже.
Как давно он здесь стоит?..

Он потянул меня назад, и в следующий миг я оказалась прижатой к стене.
Не за горло, как обычно.
Хуже.
Его пальцы сомкнулись на моих запястьях, прижимая их над головой, и я почти вскрикнула от боли. Он даже не напрягался — одной рукой удерживал меня, будто я весила ничего.

Его лицо было рядом, слишком близко.
Я чувствовала его дыхание на своей щеке.
И видела — в его глазах больше не просто злость. Это был шторм.

Холодное железо упёрлось в висок.
Пистолет.

Я впервые по-настоящему испугалась.
— Что ты мать твою тут забыла? — его голос был низкий, срывающийся, как рычание зверя.
Я не ответила.
— Отвечай! — крикнул он, и звук его голоса отдался внутри меня эхом.

Его пальцы врезались в кожу, и я не смогла вымолвить ни слова. Только тяжело дышала, чувствуя, как по позвоночнику пробежал холод.
Он понял, что я не могу говорить, и чуть ослабил хватку, но не отпустил.

— У меня встречный вопрос, — выдохнула я наконец. — Что за чёрт у тебя делает папка с моими данными?! Это уголовное дело!

Он усмехнулся, и от этой усмешки стало ещё страшнее.
— Уголовное? — прошептал он прямо у моего уха.
Его голос был бархатный, но в нём чувствовалась сталь. — А то, что мы с тобой мафиози — это не уголовно?

Я чувствовала, как дыхание застревает в груди.
Он смотрел прямо в глаза, и в этом взгляде было всё — власть, ярость, и что-то ещё, опасно близкое к влечению.

Он наклонился ближе, его губы почти касались моего уха.
— Ещё раз зайдёшь сюда, принцесса... я лично сверну тебе шею. Медленно. И мучительно.

Его пальцы сжались снова.
Я успела вдохнуть — и вдруг всё потемнело.
Звук сердца гулко ударил в висках, и мир исчез.

Темнота.
Полная.
Беззвучная.

Лоренцо Вальтери

Жалкая девчонка.
Она думает, что ей всё дозволено. Никто раньше не позволял себе так откровенно попирать моё лицо. Люди слушались меня по одному лишь знаку, слово моё было законом — и я привык, что так и будет. А эта — заноза, которая прорывается сквозь броню терпения. Надоедает. Невыносимо.

Моя сицилийская кровь — резкая, вспыльчивая — не встречала раньше такой наглости. Её дерзость режет, словно острая щепка под ногой: мелкая, но ужасно больная. Французы... до сих пор думал, что они элегантны. Она — другое. Она швыряет в лицо вызов, и от этого мне противно не только на неё, но и на себя: смотреть, как она будто плевала на весь мой порядок.

Она потеряла сознание. Чёрт, может, это и к лучшему — ещё бы чуть-чуть, и я бы всадил ей пулю прямо в голову. Я поднял это лёгкое, худое тело: совсем уж тонкое, как фарфор, в моих руках оно казалось легче всякой боли и тяжелее любой ответственности. Я отнёс её в комнату и уложил на кровать. С таким телом — тонким, почти болезненно хрупким — она развалится, как только натянет на себя будущее платье; платье тяжелеет от смысла, и вес его на ней будет не физическим даже, а моральным.

Я уже пошёл к двери, собиравшись уйти — дел много, я должен готовить, звонить, ставить людей на места. Но остановился: что если она просто ударилась головой? Что если она сейчас, ещё не очнувшись, полезет с балкона? Для неё это и вправду не будет проблемой — ей легче разбиться, чем остаться в клетке и молчать. Мысли такие приходят не потому, что я сентиментален; приходят, потому что ответственность — моя.

Отвращение к самому себе гложет изнутри. Я не люблю, когда что-то выбивает меня из колеи, и сейчас самым раздражающим в этой всей истории была вовсе не она — а то, как она действует на меня: раззадоривает, ломает план, заставляет чувствовать. Чувствовать — вот что ненавижу сильнее всего. Но в этом всем есть и другое: азарт. Да, мерзкий азарт, который бросает вызов разуму — интересно, что она еще придумает, чем снова выведет меня из себя. В некотором смысле это похоже на маньячную игру: я хочу увидеть её следующий ход, и одновременно хочу сломать её. Глупо. Пускай живёт до завтра — иначе её отец действительно проломит мне череп, если узнает, что я положил конец без его воли.
Слава богу, она проспала эту ночь. Видимо, удар был крепкий; хоть одну ночь мне удалось отвлечься — и даже поспать. «Сон» — громко сказано, скорее затишье, но оно было. Я встал рано, пока город ещё дышал полумраком. Дел было много: созвониться с ключевыми людьми, утвердить план, проконтролировать мелочи, которые всегда решают исход. Сегодня случится неизбежное. После — кланы станут крепче, а она — та преграда, которую я поставил между домом и гибелью. Всё холодно, расчетливо. Как должно быть.

Ария Легран

Голова стучала, как барабан, и мир вокруг плавал в размытых красках. Я открыла глаза и не сразу поняла, где я — кровать, мягкость простыни, запах чужого дома, который не принадлежит мне. Прошлая ночь крутилась в мозгу как испорченная лента: разговоры, крики, бумага, его лицо, потом — тьма. У меня раньше бывало — я могу упасть в обморок от напряжения: сердце жалит, мир сжимается, и тело предаётся.

На полу валялись кусочки ткани, разорванное кружево — остатки моего бунта. Мозг мигом соединил факты: я разрезала платье. Свадьба — сегодня. Сердце ухнуло вниз. Нет. Нет. Нет.
Внутри разлилось то самое отчаяние: я пыталась придумать, как сбежать, но все планы рухнули, как карточные домики. Голова болела так, что думать было невозможно. Я представляла, как буду стоять у алтаря, смотреть в глаза тех, кто предал меня, и ставить подпись, которая закроет не только мой путь назад, но и станет печатью — печатью на крови.

Свадьба
Я стояла в уборной, сжав руками подол платья так, будто могла этим удержать мир от падения. Ткань холодила ладони, кружево шуршало, но внутри — пустота. Голова гудела, а сердце стучало ровно и слишком громко; мысли прыгали, как ошпаренные птицы: «Свадьба. Сегодня. Нет выхода». Я прижала ладонь к грудной клетке, словно хотела унять то дрожание, которое начиналось под кожей.

Дверь слегка проскрипела, и голос Виктории ворвался в комнату, мягкий и тревожный: —Ари, ты скоро? Я вдохнула глубже, выдохнула, собрала маску — актёрскую улыбку, которую умею надевать лучше всего. Виктория взяла меня за руку; её прикосновение было как тихий заговор: —Всё будет хорошо, ты найдёшь выход. Я не смогла ничего сказать — во рту застрял ком из слов и страха, но лёгкая улыбка коснулась губ. Её поддержка была как хрупкая прочная нить, за которую я держалась.
Когда я вышла, он уже ждал. Чёрный костюм, никаких белых вкраплений — он растворялся в толпе, как тень. Вокруг — лица влиятельных людей, представители кланов, послушные, строгие, выверенные. Никого лишнего. Я видела ткань моего платья — длинного, кружевного, мерцающего — и думала о том, что в другой момент это могло бы вызвать восторг. Сейчас оно казалось оковами, роскошной ловушкой, под которую меня подвели без спроса. Волосы уложили в локоны, на голове — диадема; взгляд в зеркале выдал принцессу, но внутри была совсем иная роль.

Он вел меня под локоть — лёгкое, холодное прикосновение. «Посмотри на меня», — приказал он тихо. Я подняла глаза; сапфировые они мои встретились с его тёмной бездной, и в этот миг я провалилась. Его осмотр был безэмоциональным, как профессиональная экспертиза: снизу вверх, от шёлка платья до диадемы, не оставляя ни одной точки, где можно было бы застать его врасплох. Ничего человеческого — только расчёт. Я шла, чувствуя, как под маской улыбки дрожит каждая мышца.
Мы вышли в сад. Воздух был плотный, свежий — веяло розами и резким колючим запахом свечей. Люди стояли рядами, как череда каменных фигур; их шёпоты шуршали, как мотыльки о стекло, и каждый взгляд, брошенный в нашу сторону, как будто пытался прочесть подпись на моём лице. Он ближе наклонился и шепнул мне. Его голос был ровный, ровнее даже утреннего ветра: —Сделай вид, будто ты счастлива. Не все знают, что это фиктивный брак. Возможно, где-то прячутся люди 'Sangue Nero'.
Его слова — холодный ордер на постановку; он не говорил о чувствах, он говорил о стратегии. Я не ответила: слова ничего бы не изменили. Я натянула улыбку — ту самую, актёрскую, и стала играть.

Дорожка под нами хрустела от подготовленных лепестков. Каждый мой шаг отдавался в груди, как удар колокола. Я слышала, как кто-то шёпотом обсуждает моё платье, как приглушённо щёлкает камера; запах костюма и духов соседствовал с ароматом земли и зелени. Я шла вперёд и думала о лицах, которые мне встретятся у алтаря.
Отец посмотрел на меня так, что в горле подступило то самое отчаянное слово, которое я не могла произнести. Его взгляд — тяжёлый, полный счёта и расчёта — отводил лицо и возвращал его, как будто проверял покупку. Рафаэль — мой старший, моё плечо — сидел неподвижно, но в его глазах я прочла беспокойство и ту самую дрожащую надежду: он верил, что я найду окно, которое мы сможем использовать. Люк — холодный, отстранённый, словно камень: он смотрел, но не вмешивался; его взгляд был сдержан, почти равнодушен и потому ещё страшнее. Он всегда был вторым солнцем — близнец, но иной.

И вдруг — детский смех, прозрачный и неожиданный, как пятно света в тёмной комнате. Адель — она сидела, хлопала ладошками и смотрела на нас с таким восхищением, будто всё происходящее — праздник, а не приговор. Её лицо сияло без подсказки маски или расчёта. В этот миг что-то внутри меня рухнуло и заново сложилось: улыбка, настоящая, вырвалась сама собой, чистая и лёгкая, как дыхание. Ради неё, для неё — я должна была держаться. Ради этой маленькой руки, которая так искренне хлопала, я не могла поддаться панике. Её присутствие было якорем; она — единственная живая нота в этом оркестре мрачной пристрастности.
Я пробежала взглядом по другим лицам: часть гостей — все в чёрном, как на похоронах; режиссура, выверенная до миллиметра. Но в центре всё равно стояла я, и роль моя была не праздничной: я — печать на крови. Этот образ свалился на меня как знак, как приговор, но также пробудил что-то в животе: тихое, упрямое обещание. Пусть они ставят подписи, пусть скрепляют сделки — я не умру без боя.

Алтарь был впереди, человек, читающий слова, говорил тихо и уверенно. Мы были как две фигуры в дымке — он ровный, как гранит; я — шевелящаяся на ветру ткань кружева и боли. Шёпоты вокруг сгущались, но в голове моя мысль была ясна: пока у меня есть Адель, пока в этом мире живёт хоть одна искренняя душа, я буду искать ту трещину в их идеальном механизме, через которую можно ускользнуть.
Я не заметила, как ведущий обратился ко мне. Всё это время я была слишком погружена в лица — разглядывала каждого, кто пришёл посмотреть на то, как меня продают под видом невесты. Голоса вокруг сливались в гул, пока он, чуть повысив тон, не произнёс:

— Ария Легран.

Я вздрогнула, будто вынырнула из глубины, где не хватало воздуха. Его взгляд был устремлён прямо на меня, а следующая фраза ударила в уши, как выстрел:

— Вы согласны связать свои брачные узы и завести семью с Лоренцо Вальтери?

Никогда.
Это слово пронеслось в моей голове, как вспышка молнии. Оно обожгло язык, но наружу вышло совсем другое:

— Да.

Мой голос прозвучал ровно, хотя внутри всё кричало. Улыбка снова застыла на лице, как у фарфоровой куклы, а тело покачнулось — я едва удержалась на ногах. Воздух стал вязким, и в тот момент, когда я думала, что вот-вот потеряю сознание, Лоренцо шагнул ближе. Он что-то сказал ведущему, кивнул, и прежде чем я успела понять, что происходит, он наклонился ко мне.
И просто поцеловал.

Всё вокруг исчезло. Шум, голоса, вспышки камер — осталась только эта минута, точнее, несколько секунд, но они растянулись в вечность. Его губы были тёплыми, уверенными. Поцелуй не был нежным — скорее, властным, требовательным, как приговор. Я не успела даже вдохнуть. Мои ладони машинально коснулись его груди — горячей, крепкой, чужой — и от этого прикосновения голова закружилась ещё сильнее.

Что со мной?
Почему именно он действует на меня, будто ток по венам? В этом поцелуе было всё, что я ненавижу — сила, холод, контроль. Но где-то глубоко, под всеми слоями презрения, мелькнула искра. Мне понравилось. Я тут же отогнала эту мысль, словно отраву.

Ведущий объявил громко, с наигранной радостью:

— Поздравим наших молодых! Пусть начинается веселье!

Веселье. Какое веселье? Меня только что продали. И он, и я это прекрасно понимали.
Все направились внутрь, а мы с Лоренцо остались на улице. Он уже собирался уйти, но вдруг обернулся.

— Ты идёшь?

Я просто кивнула. Не хотела тратить сегодня ни капли своей дерзости — она ещё пригодится.

Внутри пахло вином и деньгами. Гости держали бокалы с дорогим алкоголем, переговаривались между собой, обсуждали дела, сделки, оружие, власть — всё, что угодно, кроме любви и счастья, о которых должны говорить на свадьбах. Зал был оформлен в глубоких бордовых оттенках — мой любимый цвет. Даже в этом я почувствовала иронию. Всё будто создано по моему вкусу, но мне это не принадлежало.

Я смотрела по сторонам, надеясь увидеть её.
Мою Адди.
Но — ничего. Ни её золотых кудрей, ни смешливого взгляда. Сердце пропустило удар.
Паника сжала горло.
И вдруг — выстрел.

Один, короткий, гулкий.
Из сада.

Я застыла. Всё тело, каждая мышца замерла. Воздух исчез, в ушах загудело. Мысль пронзила, как лезвие: там Адди.
Мир покачнулся, я схватилась за стену, но не удержалась.

Последнее, что я ощутила — чьи-то сильные руки.
Знакомые, жёсткие, уверенные.

А потом — темнота.
Очнулась я уже в своей комнате. Комната казалась знакомой, но голова пульсировала, будто внутри кто-то бил в колокол. Я приподнялась, но мир перед глазами тут же закружился.

Дверь открылась.
На пороге — Лоренцо.

Я подскочила, как будто передо мной появился сам дьявол.

— Что с ней? — выдохнула я.

Он понял, о ком я. Его голос был ровный, безэмоциональный:
— Монтагнезе отправил слежку. Один из наших подстрелил его.

Я выдохнула, опустив голову. Сердце билось неровно — но хоть Адди жива.

Он стоял, засунув руки в карманы, глядя на меня с холодным, оценивающим интересом.
— Ты ничего не ешь, — сказал он. — Если продолжишь в том же духе, я лично запихну тебе кусок в рот.
Я вскинула взгляд, и впервые за долгое время мой язык снова ожил.
— Не твоё дело, что я ем. Умру — так тебе меньше забот будет.

Он сделал шаг вперёд, не меняя позы. Просто ближе. Пространство между нами сократилось, воздух стал тяжелее.
— Ошибаешься, — сказал он тихо. — Теперь каждый твой шаг — моё дело. И на руках я тебя больше не понесу.

Развернулся, подошёл к двери.
— Ты нужна мне живой.

Я едва не крикнула ему вслед:
— Ты обещал, что после свадьбы отдашь мой телефон и вещи!

Ни тени эмоций на его лице.
— Отдам, когда посчитаю нужным.

— У нас был уговор! — я поднялась и шагнула к нему.

Он обернулся, задержал взгляд на мне и... просто вздохнул.
Ничего не ответил.
Оставил меня стоять посреди комнаты, всё ещё в этом чертовом платье, которое тянуло вниз, мешало дышать и походило на клетку из кружева.

Прошло, наверное, минут пять. В дверь постучали.

На пороге появилась та самая добрая женщина — с мягкими чертами и спокойными глазами.
— Лоренцо попросил принести тебе твои вещи, — сказала она с лёгкой улыбкой.
Я улыбнулась ей в ответ — впервые за весь день, по-настоящему, не из вежливости, не потому что так нужно, а потому что в её глазах было что-то живое, настоящее.
— Спасибо, — тихо сказала я.

Она уже собиралась выйти, но я вдруг, почти машинально, окликнула её:
— Я ведь даже не знаю, как вас зовут.

Женщина остановилась, обернулась через плечо.
— Анна, — произнесла она мягко, с той спокойной теплотой, которая сейчас ощущалась почти как спасение.

Наши взгляды встретились.
На её лице мелькнула смесь сожаления и лёгкого восхищения — будто она видела перед собой не жену мафиози, а хрупкую птицу, отчаянно бьющуюся о решётки золотой клетки.
— Отдыхай, милая, — сказала она тихо, почти шёпотом, и вышла, прикрыв за собой дверь.

Тишина.
Такая густая, что даже воздух казался вязким.

Я опустилась на кровать, позволив телу просто упасть в мягкость подушки, и глубоко выдохнула.
Что теперь?
Ответ пришёл сам собой:
Наверное, снова план побега.
Только теперь я уже не верила, что он сработает. Каждый мой побег заканчивался одинаково — катастрофой и возвращением туда, откуда я так старалась уйти.
Телефон лежал на тумбочке — мой настоящий, родной. Тот, который я не держала в руках вечность.
Экран вспыхнул, когда я коснулась его пальцами, и осветил полутьму комнаты.
Десятки уведомлений.
Все — от Вики.

«Ари, позвони мне!»
«Ты где?!»
«Как ты?»

Я почувствовала, как внутри поднимается волна облегчения. Хоть что-то из моего старого мира всё ещё живо.
Набрала её номер, и спустя пару гудков знакомый голос буквально выдохнул в трубку:
— Слава господу, с тобой всё хорошо! Он тебя не тронул?

Я не удержалась и рассмеялась — устало, глухо, но с теплом.
— Со мной всё в порядке. Ты же знаешь, я живучая.

Мы болтали.
Долго, как будто ничего не произошло, как будто между нами не стояли кровь, страх и новый статус, от которого у меня сжималось сердце.
Она шутила, я подыгрывала, и в какой-то момент мир стал чуть легче.
Почти живым.
И вдруг, словно между делом, Вика сказала:
— Пойдём сегодня вечером в клуб?

Я фыркнула, опускаясь глубже в подушки.
— Идея неплохая. Но кто меня отпустит? Тут всё равно что собака на цепи.

— Попробуй уговорить его, — вздохнула она. — Пусть отправит с тобой охрану. Я тоже буду под присмотром.

Я замолчала.
В её голосе не было ни насмешки, ни жалости — просто забота.
А у меня внутри всё сжалось.
Свадьба состоялась.
Я ведь теперь жена. Разве это не даёт мне хоть немного свободы? Или наоборот, забирает её полностью?

— Хорошо, — наконец ответила я. — Попробую.

После того как мы попрощались, я долго сидела, уставившись в одну точку.
Пальцы играли с подолом платья, голова была тяжёлая от мыслей.
Внутренний голос шептал: он не согласится.
Но если не попробую — не узнаю.
Я поднялась, чувствуя, как тяжесть ткани снова обвивает тело. Это чёртово платье мешало дышать, каждый шаг давался с усилием.
Когда я попыталась дойти до двери, зацепилась за подол и чуть не рухнула.
Да, идеально. Даже платье будто смеялось надо мной.

Кабинет Лоренцо находился на том же этаже.
Я не постучала. Просто вошла — как буря, как вызов.
Если уж теперь я его жена, то имею право входить куда угодно.

Он сидел за большим тёмным столом, свет от монитора ложился на его лицо — холодный, почти стальной.
Когда я вошла, он поднял глаза.
Этот взгляд — прямой, без эмоций, но от него внутри всегда что-то дрожало.
Я почувствовала, как сердце на секунду сбилось с ритма.

Я вдохнула, выровняла плечи.
— Раз свадьба уже состоялась, и я не собираюсь больше сбегать, у меня есть вопрос.

Он не ответил. Просто откинулся в кресле, скрестив руки на груди, и стал изучать меня.
Его молчание было красноречивее слов: он ждал, наблюдал, проверял — где именно я хочу перейти грань.
— Я хочу пойти погулять со своей подругой, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Можешь поставить охрану.

Пауза.
Он смотрел на меня так, будто взвешивал не просьбу, а степень моей наглости.
И вдруг — просто сказал:
— Иди.

Я моргнула, не веря своим ушам.
— Так просто?

На его губах мелькнула едва заметная усмешка.
— Хочешь, чтобы я передумал? — голос звучал лениво, но в нём сквозил холод.

Я закатила глаза, чувствуя, как снова возвращается привычная дерзость.
— Нет уж, спасибо.

И, развернувшись, вышла из кабинета.
Дверь за мной закрылась мягко, почти беззвучно — а сердце стучало громко, как барабан.
Дверь за мной закрылась тихо, почти беззвучно. Но его взгляд, тяжелый, прожигающий, будто остался на моей спине, пока я шла по коридору.
Честно, даже получив разрешение, я всё равно чувствовала себя узницей, которой просто открыли клетку, чтобы посмотреть, улетит ли она.

В своей комнате я опустилась на край кровати и уставилась на часы. До вечера было ещё далеко.
Я всё ещё была в этом пышном свадебном платье — белом, тяжелом, как сама судьба. Оно давило на плечи, тянуло вниз, будто цепи.
Сняв туфли, я шагнула к шкафу — дверцы распахнулись с лёгким скрипом, и я замерла.

Там было всё. Одежда, обувь, украшения — целый гардероб, собранный будто специально под меня.
Роскошь, шёлк, кожа, кружево. Каждая вещь словно дышала его вкусом — холодным, идеальным, безупречным.
Я коснулась пальцами одного из платьев — короткое, чёрное, шелковое, с тонкими бретелями. Оно обтягивало фигуру и подчёркивало каждый изгиб, но выглядело не вульгарно, а дерзко. Именно то, что я бы выбрала сама.

Я усмехнулась.
— Неужели всё это для меня? — пробормотала я, не ожидая ответа.

Может, просто ради фасада. Чтобы жена мафиози выглядела как должна.

Сбросив свадебное платье, я с наслаждением почувствовала лёгкость. Воздух коснулся кожи, прохладный, живой.
Я натянула короткое чёрное платье — ткань струилась по телу, обнимая его, как жидкий бархат.
В зеркале на меня смотрела другая Ария — не невеста, не жертва, а женщина, которая помнит, кто она.
Я провела пальцами по шее, где ещё ощущалось лёгкое покалывание после утреннего стресса, и невольно усмехнулась.
— Ну что, Вальтери, посмотрим, кто кого.

На секунду я замерла у окна — вечерний свет мягко ложился на стены, окрашивая комнату в золотисто-бордовые оттенки. Дом был тих, но в этом спокойствии чувствовалась натянутая струна, готовая лопнуть.
Я знала: он знает, что я пойду. И, возможно, наблюдает даже сейчас.

Телефон тихо завибрировал.
Сообщение от Вики:
«Ты идёшь?»

Я улыбнулась.
«Да. Уже почти готова.»

Осталось надеть украшения. Я выбрала минимализм — тонкую цепочку, маленькие серьги, кольцо на среднем пальце. Макияж — лёгкий, почти неуловимый, но достаточно, чтобы скрыть усталость.
Каждое движение было размеренным, почти медитативным. Будто я собиралась не в клуб, а на бой.

Когда всё было готово, я снова посмотрела в зеркало.
На отражении была та самая Ария Легран — невеста, пленница, и при этом — огонь, который невозможно потушить.

Я посмотрела на часы.
Осталось полчаса.

Сердце стучало чаще обычного. Я не знала, что ждёт меня дальше, но знала одно — этот вечер станет началом чего-то.
Либо моей свободы.
Либо конца.
Лоренцо Вальтери

Наконец-то этот ад кончился. Голову раскалывало от напряжения, в груди тянуло тяжёлое ожидание — пора было снимать клинья с плеч и позволить себе немного разрядить нервишки. Я набрал Марко — он был тем человеком, который умел разруливать проходы, квитанции и любые «особые» приглашения. Сегодня ему предстояло уладить пару формальностей с проходом для людей Монтагнезе — делишки, которые я доверял не каждому, но Марко знал, где искать замаскированные двери.

— Едем в клуб, — сказал я коротко. — Вспомним старые добрые.

На том конце линии послышался скептический смешок и привычная тирада: —Какой клуб? Ты в курсе, что тут творится? Я молчал пару секунд — давил раздражение внутрь, как крышку на кастрюле. Потом Марко сдался, потому что он всегда сдаётся, когда я прошу.
— Ладно, — услышал я в ответ.

Он не мог отказать — никто не может. Но нашлась она, одна сумасшедшая, которая всё же умудрилась сунуть палец в мой глаз. Она — та, кто теперь бегает под моим кровом и ставит меня в тупик. Мне уже было всё равно, с кем она и где; главное, чтобы под присмотром охраны. Значит — не сбежит. Значит — ещё одна безумная затея, которую я могу вытерпеть. Пусть делает, что хочет. Жаль только, что мы всё ещё вынуждены дышать одним воздухом в этом доме.

Через несколько минут машина остановилась у входа.
Разумеется, мой клуб. Других вариантов быть не могло. Самый элитный в Лос-Анджелесе, под моим контролем, с охраной, которая знает, что будет, если хоть кто-то сунется без моего разрешения.

Как только я перешагнул порог, в нос ударила привычная смесь запахов: сладкий дым кальяна, тяжёлые духи и влажный, густой запах дорогого алкоголя. В воздухе плавали разговоры, смех и шёпоты; по стенам катились отблески стробоскопов. Здесь, среди шума и света, я обычно чувствовал себя легко — как рыба в воде. Сегодня я пришёл расслабиться. Или, по крайней мере, попытаться.

За барной стойкой сидел Марко — его лицо светилось не от работы, а от предвкушения. Мы пожали друг другу руки, как два парня, которые растили друг друга с костей. Он мог быть и моим правой рукой, и братом по крови решений, и лучшим другом детства одновременно.

— Давай хотя бы в этот вечер не будем о работе, — сказал я, ставя стакан на барную стойку. — Сейчас я не твой босс, а просто друг.

Он усмехнулся и кивнул. Мы заказали по шоту — ритуал из прошлого, когда ещё были моложе и мир казался бесконечно большим. Алкоголь давно перестал действовать на меня так, как на других. Он больше не проникал под кожу, не делал глупостей; я пил, чтобы отметить момент, а не чтобы утопить мысли.
— Как поцелуй? — вдруг поинтересовался Марко, заглянув мне в глаза с хитрой улыбкой.

Я нахмурился — не хотел говорить ни о работе, ни о ней, ни о близости, которая испытывала меня на прочность. Но старый друг не знал границ, когда речь шла о провокации.

— Ужасный, — ответил я коротко.

Он отпил виски и улыбнулся с той самодовольной ноткой, что сводила меня с ума.

— Разве? — проворчал он. — По-моему, вы не могли отлипнуть друг от друга.

Слова повисли в воздухе, и в моём желудке как ножом — недовольство. Я дал ему понять взглядом, что тема закрыта. Марко понял — чаще всего слишком поздно. Но он не промолчал.

— Ну, раз она тебе не нравится — я бы забрал её себе. Думаю, в постели она ничего так.

Он произнёс это с лёгкой шутливостью, но взгляд его уже упирался куда-то дальше, за барную стойку, туда, где музыка задавала тон. Я последовал его взглядом — и в тот же миг изнутри меня вырвался вулкан.

На столе — посреди танцпола, в моём клубе — она вздымалась в центре внимания. Ария. Пьяная грозящая искра. Она танцевала, размахивая руками, смеясь, держа кого-то за плечо. Рядом с ней стояла девушка, возможно подруга, но главное — Ария была там, в той самой одежде, в той самой дерзкой позе, которой я не позволил бы встречать в моём доме.
Я почувствовал, как внутри всё закипает.
Не ревность — я не способен на такую слабость.
Это злость.
Чистая, холодная ярость, когда твою территорию пересекают без разрешения.

Кровь стучала в висках, пульс грохотал в груди, будто предупреждая — сейчас кто-то очень сильно пожалеет.
Она не понимает, с кем играет.

Господи.
Эта женщина не просто сводит меня с ума.
Она рушит границы, которые никто не осмеливался тронуть.