Игра с огнем
Лоренцо Вальтери
Кровь во мне закипала. В висках гудело, как будто в них барабанил собственный ритм — агрессивный, ровный, готовый разнести всё вокруг. Марк сидел рядом с тем привычным взглядом непонимания, который он всегда бросает, когда я делаю то, что другим кажется непонятным. Я допил шот, почувствовав, как алкоголь разливается по венам, и встал. Оставаться — значит смотреть, как она превращает моё место в фарс. Я этого не потерплю.
Она не видела ни меня, ни чьих-то удивлённых лиц. Музыка давила, свет прожекторов делал её огромной, словно декорацию, а толпа — голодной. В коротком чёрном платье, блестящем под светом, она взгромоздилась на стол и начала танцевать, раскачивая бедрами — даря каждому зрителю бесплатное представление.
Казалось, она перепутала моё заведение с дешёвым стрип-клубом — хотя у меня и такие комнаты были, но не для такой публичной деградации моего вечера.
Я прошёл через толпу, плечи раздвигали людей, лица — лица и запахи — все смешались в одном синтезе раздражения. Подойдя вплотную, я говорил ровно, чтобы слышали:
— Ария.
Она засмеялась и ответ толпы уже был как приговор. Марко уловил мой взгляд и, поняв, что нужно, заставил ди-джея притушить музыку. Хватит. Моя репутация дороже спектаклей.
Я подхватил её за талию и, не церемонясь, забросил через плечо. Вся эта веселуха тут же обернулась для неё ничем — она хохотала, била меня по спине, словно это игра. Я усадил её в машину — заднее сиденье. Сел за руль, зубы стискивались до скрежета, желваки дергались — внутренний котёл кипел так, что казалось: сейчас вырвется вулкан.
В салоне её дыхание было резким, перегар тянулся за каждым словом. Она приблизилась слишком близко, и я, не оборачиваясь, сказал глухо, сдерживая раздражение:
— Сядь нормально. Или я тебя сейчас высажу.
В ответ — тишина, потом тихий смешок, в котором слышалось слишком много дерзости. Вдруг она дунула мне прямо в ухо, голосом, обрывистым от выпивки:
— Я твоя жена, забыл? Теперь мне всё позволено.
Она прикусила мочку уха. Губы были влажны, и прежде чем я успел отстраниться, она кончиком языка провела горячую дорожку вдоль шеи — от мочки до ключицы, оставляя липкий след дыхания и вина.
Я резко остановил машину, отстранил её рукой. Если сейчас появится засос — молнией задушу. Я вышел, взял её за запястье, прижал к дверце. Взгляд её — огонь и вызов. Я уже понял, что с ней сделали в клубе — её накачали. В моём заведении. Кто посмел?
— Что ты принимала? — спросил я коротко. Старался звучать ровно, но в голосе сквозило напряжение.
Она захихикала и снова подползла ко мне, губы стремились к моей шее. Я сжал её запястье сильнее, повысил тон:
— Что ты, porca puttana, принимала?
Её лицо исказилось от боли, но она только пробормотала:
— Ну не злись.
Я отступил, потер переносицу, потому что знал: с криком в этот час далеко не уедешь. Ещё резче, твёрже, но без непоправимого — я сказал:
— Поехали.
Дорога домой была адом. Каждый метр напоминал о том, что то, что произошло в моём клубе, — не простительная шалость. Мой клуб — место, где всё под контролем; проникновение чужой подлости на его пол — как оскорбление лично мне. Кто осмелился подсыпать? Кто захотел поставить на показ мою «вещь»? Это было унижение и угроза одновременно.
Еле-еле добравшись, я вынес её невесомое тело на руках. Она говорила во сне — тарабарщина, сумбурный набор слов. Уложил её на кровать, вышел, вернулся с белой пилюлей в ладони. Я не был мягок:
— Выпей.
она помотала головой снова что то сказав во сне
Взяв стакан воды я помог ей запить и уложил обратно собираясь выйти и оставить её одну, но вдруг я почувствовал хрупкое прикосновение к своей руке.
—Не уходи
Всё также промямлила она и я уже сто раз пожалел что отпустил её в этот чертов клуб.
Наш отдых с Марко оказался испорчен; хоть раз мы вышли из офиса — и она снова всё ломает.
Сняв рубашку, я лёг рядом, не касаясь её — дистанция была важна; так легче хранить власть и порядок одновременно. В темноте взял телефон и печатал Марко:
— Её накачали веществами.
Ответ пришёл сразу:
— Кто?
— Не знаю, завтра разберёмся с этим и соберём догадки, — написал я.
Пока гас свет, я вдруг ощутил, как по моей груди щекочут золотистые пряди волос — она ворочалась в полу-сне. Вздохнул, провёл рукой по лицу и не оттолкнул — лучшее, чего можно было сейчас добиться: пусть спит. Завтра — разберёмся. Но не для её свободы. Для порядка. И для того, чтобы понять, кто посмел переступить черту в моём доме.
Я остался лежать и следил за её дыханием, пока думал о списке людей, кто был способен на это. В голове выстраивался маршрут: диджей, бармены, те, кто стоял у VIP, проверка камер. Всё это будет завтра. Сейчас — ночь, и она спала на моей постели, а я — рядом, будто страж. Мне противно от собственной зашкаливающей ярости и одновременно — от тёплого, чужого на ощущение, которое пробегало, когда её волосы касались моей кожи. Это раздражало сильнее любого оскорбления. Я закрыл глаза с одной мыслью: поймаю — пусть понимают, зачем у меня был этот вкус мести.
Ария Легран
Боже... опять это чувство.
Тело словно не моё, кожа липнет к простыням, а в голове пустота и тихий звон, будто кто-то долго бил по стеклу. Я открыла глаза — и первое, что увидела, это его. Лицо, спокойное, как вырубленное из камня. Даже во сне Лоренцо выглядел настороженно — челюсть сжата, мышцы напряжены, будто готов проснуться в любую секунду.
Я лежала на его груди.
На его.
Всё во мне мгновенно напряглось. Сердце колотилось, как пойманная птица.
Что вчера было?..
Я помнила клуб — смех, огни, алкоголь. Потом пустота. И сейчас — утро, постель, и я в его объятиях. Нет, нет, чёрт возьми. Этого не может быть.
Я осторожно села, стараясь не задеть его. Обняла колени, втянула голову в плечи, будто могла спрятаться от самой себя. Но вдруг услышала низкий, чуть хриплый голос за спиной — сонный, но уверенный, с той ледяной насмешкой, что могла пробить любой щит:
— Как спалось после вчерашней ночи, принцесса?
Я замерла.
Каждое слово будто лезвие по коже.
— Между нами ничего не было, — отрезала я твёрдо, не поворачиваясь.
Он чуть усмехнулся — так, что угол его губ едва заметно дрогнул.
— Правда? Тогда попробуй вспомнить. Во всех деталях.
Он поднялся с кровати. Проходя мимо, нагнулся ближе, так, что его дыхание коснулось моего уха.
— Могла бы постараться, брачная ночь всё-таки. Ужасно трахаешься.
Сердце сорвалось вниз, а мир словно поплыл.
Я сжала кулаки, чтобы не дать эмоциям вырваться наружу. Он сказал это спокойно, почти лениво, как будто говорил о погоде.
Он ушёл в душ.
Вода за дверью шумела долго — а я сидела, не двигаясь, глядя в пустоту. Мысли метались: неужели правда?.. Я не могла вспомнить ничего, кроме криков, света и музыки.
Когда он вернулся, я непроизвольно задержала дыхание. С волос капала вода, стекающая по шее, по торсу. На его коже — линии татуировок, как карта, где каждая отметка что-то значит. Я не хотела смотреть, но взгляд сам скользил по ним. И тогда я заметила — на шее тёмно-алое пятно. След. Засос.
Я встала, подошла ближе и, не веря самой себе, коснулась его кожи.
Он посмотрел на меня, губы изогнулись.
— Не было, говоришь?
Мир снова качнулся.
— Я не могла лечь под такого дьявола, — выдохнула я, сама не понимая, сказала ли это вслух или просто подумала.
Он склонился ближе, в глазах холод и что-то похожее на скуку.
— Тебе нужно набраться опыта. Пока твоё место в рейтинге тех, кто спал со мной, на самом дне.
Я вцепилась взглядом в его глаза, почти вплотную.
— Это изнасилование, — прошептала я. — Я не давала согласия.
Он коротко усмехнулся, указал пальцем на след у себя на шее, словно это было доказательством обратного, и, не сказав больше ни слова, ушёл из комнаты.
Я осталась одна.
Минуту. Десять. Двадцать.
Пыталась вспомнить.
Клуб.
Парень, что подошёл с улыбкой. Алкоголь. Танец на столе. Голоса. Вспышки света. Потом — Лоренцо. Его глаза. Его шаги.
Пазл начал складываться, но картинка выходила такой, что хотелось кричать.
Я резко поднялась, накинула что нашла и вышла.
Первого охранника я застала у лестницы.
— Где он? — мой голос прозвучал жёстко, почти срывисто.
Он замялся.
— Сеньор Вальтери в офисе, мисс.
— Отлично, — процедила я. — Отвези меня к нему. Сейчас.
Он кивнул.
Через минуту я уже сидела в машине, глядя в окно. Город проносился мимо, а внутри меня копилось одно-единственное чувство — глухая, тяжёлая ярость.
Если он думает, что я позволю обращаться со мной как с вещью — он ошибается.
Сегодня он узнает, что такое настоящая брачная ночь.
Лоренцо Вальтери
Она явно не помнила вчерашнюю ночь — и это для меня было удобно. Удобный шанс снова поиздеваться над ней, увидеть её испуганное, бледное лицо и насладиться собственной властью. Это мелочь, но такие мелочи складываются в картину мира, где я контролирую правила.
Штаб-квартира занимала верхние этажи — стеклянный небоскрёб, где сквозь высокие окна свет утра падал ровной ленточкой на дубовый стол моего кабинета. Я сел, сделал глоток крепкого, тёмного кофе — без него утро для меня не начиналось — и тут же понял, что дел невпроворот. С появлением этой срывающей все планы француженки я забросил Монтагнезе, и теперь цены за промедление слишком высоки.
Марко вошёл пунктуально, как я просил. Он положил толстую папку на стол и уселся напротив. Я открыл её — и первые кадры с камер обожгли глаза: силуэт в капюшоне, перчатки, тёмная фигура медленно склоняется над барной стойкой и сыплет что-то в коктейль. Кадр за кадром — повторы, замедления, ракурсы. Всё как на ладони: рука, пакет, наперёд продуманный жест.
Я потер переносицу, в голове запахло адреналином. Марко пожал плечами:
— Это записи с камер... Но как он мог проскочить мимо нас? Мы же сидели там. Охрана... я не понимаю.
Голос Марко был ровный, но и он чувствовал: тут не просто выходка. Я встал и ударил кулаком по столу так, что настольная лампа задрожала и бросила дерганую тень по панели дуба.
— Снимите отпечатки, — прошипел я. — Сейчас. И проверяйте всё: входы, парковку, список посетителей. Я хочу каждую мелочь.
Марко мотнул головой, протянул:
— Не получится. Этот тип прикрыт — он действовал через другого. На первоначальном кадре — ни отпечатков, ни лиц.
Я почувствовал, как поднимается ярость. Стиснул зубы:
— Меня это не волнует! — крикнул я. — Делайте, что сказал. Если понадобится — будем методично выбирать правду. И заставим говорить любого, кто окажется замешан.
Марко кивнул, встал, уже хотел уйти — и я резко добавил:
— И что там по «Sangue Nero»? Есть движение?
Он на мгновение замялся, затем только мотнул головой. Это движение раздражало меня сильнее всего: нерадость, неуверенность, пауза в ответе.
— Ищи. Цепляйся ко всем ниточкам. Мне нужна каждая зацепка. Организуй встречу. Понял?
Он вышел, дверь закрылась. Кабинет заполнился тяжёлым, душным воздухом... и снова дверь распахнулась — без стука.
Она вошла. Точно в этот момент я понял: если она начнёт лезть со своим языком — я сорвусь. Но она не кричала. Она подошла быстро, сократив расстояние между нами до пары шагов, поставила руки на стол по бокам, будто поместила меня в рамку. Лицо — огонь. Взгляд — вызов.
— Ты соврал, сукин сын, — выпалила она, не пытаясь смягчать.
Я небрежно достал сигарету, зажёг и выпустил толстую струю дыма прямо ей в лицо. Дым ложился на её брови, и я видел, как она морщит нос — и это злило меня ещё больше.
— Ты поверила? — сказал я холодно. — Ты даже не отрицала, что могла лечь под кого угодно в беспамятстве — как последняя шлюха Парижа или откуда ты там. Откуда у вас такие стандарты?
Она стояла передо мной, щеки раскалены, глаза сверлили меня равнодушным огнём. В её голосе было не просто раздражение — в нём пульсировала ненависть, детская вспыльчивость, которая всегда так раздражала меня: импульсивная, не взвешенная, лишённая стратегии. Для меня она всё ещё оставалась ребёнком, пусть и с ядовитым языком.
— Я хотя бы не трахала полгорода таких шлюх! — выпалила она, слова рвались, как выстрелы. Она пыталась вывести меня из себя, зацепить, заставить сорваться. Но я держал маску: холодный взгляд, полная невозмутимость, броня, за которой кипело моё раздражение.
Я сделал шаг вперёд, голос низкий и ровный, как сталь:
— Послушай сюда, — сказал я. — Ты — наглая малолетка, у которой язык острее мозга. Чем ты, stronza, думала, когда в день нашей свадьбы танцевала на столе в моём клубе, на виду у всех? Пошла бы в стрип-клуб — там тебе и место, как и всем вам.
На секунду она застыла. Лицо будто сжалось в камне, эмоций не было видно — только напряжение. А потом — резкий, громкий хлопок по щеке. Пощёчина разнеслась по комнате, звук отозвался в моём ухе, как вызов.
Это была последняя капля. Внутри что-то щёлкнуло, и вместо вспышки гнева пришла расчётливая тьма: не страсть, а холодная решимость не терпеть оскорблений. Я не стал сразу отвечать силой; мне было важнее по-настоящему уязвить. Слова — были моим орудием.
— Ты только что обозвал всех женщин шлюхами, включая меня, — произнесла она медленно, подчёркивая каждое слово, — а это прозвище принадлежит лишь тем, кто спал с тобой.
Она резко развернулась и шагнула к двери, будто хотела уйти, но я опередил её: быстрым движением закрыл дверь на защёлку. Тон комнаты стал ещё плотнее — воздух, казалось, сжался вокруг нас.
Я подошёл ближе. Её шаги остановились. Подойдя совсем близко, я схватил её за горло — не чтобы задушить, а чтобы загнать руку, ощущение власти, чтобы она услышала меня. Хватка была твёрдой, без истерики; моя цель — показать пределы, дать понять, что слова имеют последствия.
— Жалкий номер, — произнесла она спокойно, почти шёпотом, но в словах слышалась дрожь. — Ничего интереснее придумать не можешь? Кроме как хватать за шею?
Она кокетливо пыталась выглядеть дерзкой, глаза снова вспыхивали, но теперь в них сквозило и удивление — она поняла, что игра перешла в другую лигу. В горле у неё застряла невысказанная реплика, губы поджимались, но голос её звучал уже тише, чем до этого.
—Ты права.
Я сказал это тихо, ровно, как будто подтверждал факт, а не делал замечание. Затем схватил её за запястье — жёстко, но без суеты — и усадил в кресло напротив. Она уже знала, что так и будет: знала мои границы и мои методы. Сопротивление было бессмысленным — я видел это в её глазах: вспышка злости, потом привычное, почти привычное, отступление.
Ремешок кляпа лежал на столе, холодный металл и кожа. Я не торопился — закрепил его медленно, чтобы она успела понять, что слова сейчас бесполезны. Пусть молчит. Пусть время работает на меня. Её взгляд всё ещё пытался прожечь меня насквозь, наблюдая за каждым моим движением; в этом взгляде была смесь вызова и страха, и он словно сверлил мне кожу. Мне нравилось — и одновременно раздражало.
Я просунул руку в её карман, пальцы нашли телефон; привычный жест, как будто я возвращал долги. Набрал номер — тот, который всегда мог вывести нужную реакцию, — и приставил трубку к уху, не отводя глаз от её лица. В другой руке — пистолет, холодный металл был виден у виска; не угроза ради удовольствия, а инструмент управления сценой.
— Ари? — раздался на том конце тонкий, детский голос.
Я сразу понял — это Адель, её младшая сестра. Узнаваемая, чистая, будто из другого, непорочного мира.
На лице Арии всё побледнело. В одну секунду.
Её плечи напряглись, пальцы судорожно дёрнулись, а потом она начала мотать головой, отчаянно, будто пыталась сказать «не смей», не произнося ни слова.
В уголках моих губ появилась злая ухмылка — тихая, контролируемая.
Мне нравилось смотреть, как реальность ломает даже самых дерзких.
— Привет, малышка, — сказал я в трубку, голосом, от которого даже воздух в комнате стал тяжелее.
Ария застыла. В её взгляде была паника, такая, что могла прожечь стены.
— А где Ари? — спросила девочка после короткой паузы, будто не понимая, почему на другом конце провода чужой голос.
Я перевёл взгляд на Арию — глаза полные ужаса, дыхание сбивчивое.
Она всё поняла.
И знала, что теперь любая её ошибка будет стоить слишком дорого.
—У твоей сестры слишком острый язык, — сказал я медленно, точно отмеряя каждое слово, — она не думает о последствиях, которые могут повлечь за собой её никчемную жизнь.
Я достал телефон и включил камеру. В экране отразилось её лицо — бледное, напряжённое, с каплями пота на висках. Я поднёс устройство так, чтобы кадр ловил всё: её глаза, губы, каждую мелкую дрожь. Взгляд Арии был умоляющим, в нём уже заблёскали первые слёзы, готовые сорваться с края — и это было лучше, чем крик. Я понимал: слёзы ломают сильнее любых слов.
— Слышала? Раз тебе так не нужна твоя жизнь, подумай о своей сестре прежде чем бросаться словами.
Не дожидаясь ответа этого ангела, я резким движением сбросил трубку. Железный звук разъёма эхом отозвался в комнате. Другой рукой отодвину курок в сторону и отложил пистолет — жест ровный, деловой, без лишней показной жестокости. Затем снял кляп: застёжка щёлкнула, и ткань соскользнула, звеня в тишине. Всё произошло быстро — ровно так, как и должно было: чтобы страх остался, а жалость не поселилась.
Она медленно встала. Сначала казалось, будто переломит хрупкость, но потом гордость взяла верх: плечи выпрямились, подбородок поднялся. В её сапфировых глазах мигом вспыхнули слёзы, но она сдержала их — будто сама себе приказала не показывать слабость. И тогда прозвучало одно слово, короткое, как приговор:
— Бездушный ублюдок.
Она развернулась и вышла, дверь за ней захлопнулась — тихо, но окончательно. В комнате осталось только моё дыхание и праведное спокойствие. Чувство вины? Нет — вместо него холодное удовлетворение: если человек позволяет себе так обращаться со мной, последствия неизбежны. Я ничего не чувствовал, кроме тяжёлой уверенности, что сделал правильно. Я давно предупреждал её границы — и она их переступила.
Откинувшись в кресло, я налил себе виски. Стакан впил янтарную жидкость, и я сделал глубокий глоток — чтобы заглушить шум в голове, чтобы привести пульс в порядок. Алкоголь жёг глотку, но не разгорал во мне жалость. Я разглядывал пустую комнату через полуприкрытые веки, слушая, как тихо падает ночь за окнами. Конец дня был тяжёлый; завтра будут другие игры — другие вопросы, и я их решу по-своему.
Но кто-то решил снова нарушить мой покой — и это был Марко.
Он влетел в кабинет тяжёлой поступью, грудь его вздымалась от беготни, голос сначала ломался, пока он пытался привести в порядок дыхание, а потом сорвался в сухую, хрустящую фразу:
— Он перехватил одного нашего лучшего поставщика. Двадцать килограммов кокаина — вырвали у нас прямо из-под носа. Десять миллионов, Лоренцо.
Эти слова упали в комнату, как лёд в раскалённую сковороду. На секунду всё вокруг застывало: виски в стакане, мерцание лампы, шорох бумаги — всё растаяло под тяжестью новости. Кровь застыла в жилах; горло сжалось; в висках забилось дикое, тёмное предчувствие.
Я встал, неосознанно сметая со стола папки и стаканы; ладони сами кинулись к голове, сжимая виски, как будто можно было удержать бурю, сжав её между пальцев. Марко стоял в дверях и изучал мою реакцию — он ожидал, что увидит гнев. И гнев пришёл.
— И ещё, — продолжил он, понижая голос так, будто и эти слова было страшно произнести вслух, — отпечатки проверили, но этот парень будто испарился. Его нигде нет. Мы прочесали север и запад — следа нет, он скрылся.
Сердце ударило сильнее. Я ударил по столу так, что звон лампы заставил трепетать тень на стене; удар повторился — ещё и ещё. Гнев менял форму: сначала он был холодным, расчётливым, затем — горячим, почти животным. Я сжал зубы, взгляд стал острым, как лезвие.
— Приведи мне этого чёртового поставщика, — вырвалось из меня ровно, коротко, как приказ. В голосе не было умоляния — была ультимативная требовательность.
Марко млёк, замялся; в его глазах мелькнуло что-то вроде сожаления и страха.
— Его тоже нигде нет, — проговорил он шёпотом, потому что даже слова звучали неправильно.
Я рванулся к окну, вдохнул холодный воздух, но это не спасало. Всё внутри кипело — раздражение, горечь, понимание масштаба потери. Я кинулся к столу, схватил голову руками:
— Figlio de puttana! — вырывается сквозь зубы, и в этой итальянской ругани — вся лихорадка души. — Найди мне сначала его и Монтагнезе. Даю тебе час.
Марко кивнул, ушёл так же быстро, как и пришёл, закрыв за собой дверь. За дверью стояли другие — они понимали код: ко мне сейчас не стоит заходить.
И тут телефон завибрировал. Мелкий, назойливый гул прорезал комнату и казался провокацией в этот и без того разбитый момент. Я схватил трубку раздражённо; на линии один из охранников, голос у него был напряжённый:
— Сеньор Вальтери...
Я, не скрывая резкости, отрезал:
— Не до тебя сейчас.
Но парень говорил дальше, слова срывались с губ, как горячие угли:
— Ария Легран угнала машину. Она сбежала и, возможно, уже далеко от Лос-Анджелеса.
Весь мир, который я так кропотливо выстраивал, пошатнулся. Чёрт, чёрт, чёрт — думалось мне в голове, как мантра, и всё рушилось, будто снег летом. Потеря поставщика, десять миллионов — это удар по кошельку. Она — удар по плану. Эта девчонка, видимо, не поняла, что я пытался донести до неё. Что я пытался ей показать силой, угрозой, порядком.